Пьесы и басни
Вот этим-то уменьем чисто по-русски смотреть на вещи и схватывать их смешную сторону в меткой иронии владел Крылов с такою полнотою и свободою <...>. Для Грибоедова были в баснях Крылова не только элементы его комического стиха, но и элементы комического представления русского общества.
В. Г. Белинский. "Иван Андреевич Крылов"
1
Вскоре по возвращении в Петербург, с начала 1807 года, Крылов становится постоянным посетителем державинских литературных вечеров. На вечера эти по приглашению Державина и его друзей сходились петербургские литераторы, чтобы читать друг другу новые сочинения. По мысли Державина, петербуржцы должны были сплотиться, чтобы сообща противостоять влиянию на словесность "московской школы", карамзинистов. Собирались у Державина, у сенатора И. С. Захарова, у адмирала А. С. Шишкова.
Крылов читал здесь первые басни. Порою речь заходила о его комедиях. Редкий успех крыловских пьес у публики заставлял находить в них достоинства. Искали сходства с Мольером и при этом, вольно или невольно, не замечали крыловской иронии. Во всяком случае, в кругу Шишкова ей не сочувствовали. Автор "Пирога" и "Трумфа", "Модной лавки", "Ильи-богатыря" и "Урока дочкам", хотя его и ставили в пример, хотя ему и посвящали мадригалы, все-таки держался обособленно среди собратьев, благожелателей и поклонников. На литературных сходках он говорил мало, никого не хвалил и только насмешливо улыбался, слушая толки и споры знатоков. Литературные отношения Крылова с законодателями державинских вечеров были отнюдь не так просты и радужны, как может показаться на первый взгляд...
Собрание у В. А. Жуковского. Фрагмент картины художников Г. Михайлова, А. Мокрицкого и др. Масло. 1834-1835. гг
С адмиралом Александром Семеновичем Шишковым Крылов познакомился еще в 1790-х годах, когда тот сотрудничал в "Санкт- Петербургском Меркурии". В начале века Шишков стал бороться с карамзинизмом. В 1803 году он выпустил знаменитое "Рассуждение о старом и новом слоге российского языка", где думал защищать славные литературные традиции русского языка XVIII века от посягательств "новаторов". Крылов, который не принимал всерьез карамзинистов, точно так же не принял всерьез и их критиков. В претензиях Шишкова и прочих архаистов указать словесности истинный путь Крылов видел нечто комическое.
На одном из литературных вечеров у Шишкова молодой поэт Ширинский-Шихматов (его очень высоко ставил Державин и очень любил Шишков) громогласно осуждал античную культуру и советовал вместо мифологии, которую называл "пошлыми и бесстыдными бабьими сказками" и "бесовщиной", обращаться к Библии. На этом вечере у Шишкова в феврале 1807 года присутствовал Крылов. Он и прежде, и потом нередко встречал Шихматова в литературных собраниях и, несомненно, был знаком с его идеями. Разумеется, христианское благочестие Шихматова, его крайняя враждебность к "чужой" античности отнюдь не были обязательной чертой "славянофильских", как тогда стали говорить, воззрений. Но тем, что взгляды Шишкова Шихматов смог легко довести до такого рода крайностей, Крылов не преминул воспользоваться для насмешки и над Шихматовым и над его покровителями. Не позже, чем в начале 1808 года, а вернее, в 1807 году, Крылов пишет басню "Парнас":
Когда из Греции вон выгнали богов И по мирянам их делить поместья стали, Кому-то и Парнас тогда отмежевали; Хозяин новый стал пасти на нем Ослов. Ослы, не знаю как-то, знали, Что прежде Музы тут живали, И говорят: "Недаром нас Пригнали на Парнас: Знать, Музы свету надоели, И хочет он, чтоб мы здесь пели" (III, 14-15).
Речи и пение ослов автор басни описывает многосоставными эпитетами: "красно-хитро-сплетенно слово", "разно-красиво пенье". Подобными эпитетами часто пользовался Шихматов, их любил поэт С. С. Бобров (его также чрезвычайно ценил Державин), они нередко встречаются в поздних державинских стихах. Изобретение сложных слов для обогащения языка поддерживал и теоретик Шишков.
Вероятно, участники державинских вечеров - многие из них были академиками - увидели в крыловском "Парнасе" не только насмешку над Шихматовым, врагом "бесовских" греческих богов, но и издевательство над Российской академией, которую нередко именовали Российским Парнасом, - и приняли басню на свой счет. "Парнас" был напечатан в "Драматическом вестнике" весной 1808 года. А год спустя разразился литературный скандал. 13 марта 1809 года по предложению И. А. Дмитревского Крылов баллотировался в Российскую Академию: за принятие его в члены Академии было подано два голоса, против - тринадцать. Это был невиданный провал. В Академию вообще редко предлагали тех, кто мог не пройти. Здесь же речь шла о писателе, прежде всего драматурге, заслужившем громкую известность. Поразительнее всего единодушие академиков, отвергнувших Крылова. В Российской Академии состояли, по большей части, чиновные дилетанты и любители словесности, писатели из высшего духовенства, а также литераторы-архаисты, которым покровительствовал Шишков. Позднее Шишков стал президентом Академии, но уже в это время он наряду с Державиным был здесь самой влиятельной фигурой. И влияние его не в последнюю очередь сказывалось при избрании в Академию новых членов. Недаром в тот самый день, когда академики провалили кандидатуру Крылова, они избрали Ширинского-Шихматова. Литературные союзники Крылова публично продемонстрировали, что испытывают по отношению к Ивану Андреевичу прежде всего раздражение и враждебность.
Результаты голосования в Российской Академии Оленин и его друзья восприняли как оскорбление отечественной литературы. За честь ее вступился Батюшков. В том же 1809 году он пишет "Видение на берегах Леты", где изображает тонущими в реке забвения чуть ли не всех современных писателей. Тонут в его Лете и "с Невы поэты росски", и те из них, кто
...Пожарского поют И топят старца Гермогена; Их мысль на небеса вперенна, Слова ж из Библии берут; Стихи их хоть немного жестки, Но истинно варяго-росски.
"Пожарский, Минин, Гермоген, или Спасенная Россия" - поэма Ширинского-Шихматова.
Единственным писателем, чьи творения все всплыли в водах Леты, оказывается Крылов:
Тут тень к Миносу подошла Неряхой и в наряде странном, В широком шлафроке издранном, В пуху, с косматой головой, С салфеткой, с книгой под рукой. "Меня врасплох, - она сказала, - В обед нарочно смерть застала, Но с вами я опять готов Еще хоть сызнова отведать Вина и адских пирогов: Теперь же час, друзья, обедать, Я - вам знакомый, я - Крылов!" "Крылов, Крылов", - в одно вскричало Собранье шумное духов, И эхо глухо повторяло Под сводом адским: "Здесь Крылов!" "Садись сюда, приятель милый! Здоров ли ты?" - "И так и сяк". "Ну, что ж ты делал?" - "Все пустяк - Тянул тихонько век унылый, Пил, сладко ел, а боле спал. Ну, вот, Минос, мои творенья, С собой я очень мало взял: Комедии, стихотворенья Да басни - всё купай, купай!" О, чудо! - всплыли все, и вскоре Крылов, забыв житейско горе, Пошел обедать прямо в рай*.
* (Батюшков К. И. Полн. собр. стихотворений. М.; Л., 1964, с. 101.)
Вскоре после того, как эти стихи разошлись в списках и стали известны в литературном кругу, автор "Видения" писал Гнедичу: "У вас на меня гроза <...> это меня надолго, очень надолго сгонит с Парнаса, где я вижу только ослов"*. Гнедич, в свою очередь, рассказывал Батюшкову об успехе его "Видения" в оленинском салоне. "Стихи твои читают наизусть; можешь судить, нравятся ли они. Каков был сюрприз Крылову; он на днях возвратился из карточного путешествия; в самый час приезда приходит к Оленину и слышит приговоры курносого судии на все лица; он сидел истинно в образе мертвого; и вдруг потряслось все его здание; у него слезы были на глазах. Признаться, что пиеса будто для него одного писана"**.
* (Батюшков К. Н. Сочинения. Спб., 1886, т. 3, с. 82.)
** (Цит. по кн.: И. А. Крылов в воспоминаниях современников, с. 315.)
Флегматическое спокойствие уживалось в душе Крылова с сильными страстями, явное равнодушие к тому, что о нем думают, говорят - с незаурядным самолюбием и острым вниманием к общественному мнению. О несоединимых, казалось бы, свойствах, соединенных в натуре Крылова, Батюшков писал в это время Гнедичу: "Этот человек - загадка, и великая! .."*
* (Батюшков К. Н. Сочинения, т. 3, с. 436.)
2
В батюшковском "Видении на берегах Леты" Крылов появляется перед адскими судьями в пуху, в шлафроке издранном и говорит о своей жизни:
Тянул тихонько век унылый, Пил, сладко ел, а боле спал.
Здесь уже обозначен тот облик Крылова и тот образ жизни, которые станут вскоре материалом "крыловской легенды".
Четыре года спустя в стихотворении "Петербург" - дружеском послании к князю Федору Голицыну - Марин даст сходный портрет Крылова:
...Теперь еще в стихах Словечек пять скажу о милых нам друзьях <...>. Достойный в мире быть между ленивых Папой, В постели век лежит Андреич косолапый И тем лишь не медведь, что лапу не сосет. Всяк в дураках теперь, его кто басен ждет. Забывши муз, и чтя обжорство и Морфея, Лишь сон и пироги в уме сего злодея*.
* (Марин С. Н. Полн, собр. соч., с. 175.)
"Беспечный", "ленивый" Крылов из шутливых стихов переходит и в совершенно серьезные биографии. В 1824 году французский литератор Лемонте в предисловии к изданию басен, вышедших в Париже на русском, французском и итальянском языках, писал: "В одном только его укоряют - и это, к сожалению, есть господствующая черта его характера: он перенес под 60 градус широты беспечность неаполитанскую, и предается той роскошной лени, которая взлелеяла гений Лафонтена"*. Плетнев в своей биографии Крылова утверждает: "Спокойствие, доходившее до неподвижности, составляло первую его потребность"**.
* (Цит. по кн.: И. А. Крылов в воспоминаниях современников, с. 371)
** (Плетнев П. А. Сочинения и переписка, т. 2, с. 20)
Образ Крылова - любителя поесть и поспать возник в сознании современников очень рано. Это отнюдь не только старый Крылов. Уже в начале 1807 года Жихарев в доме Г. Р. Державина услыхал следующее: ""А знаете ли вы,- спросил меня Щулепников, - стихи графа Д. И. Хвостова, которые он в порыве негодования за какое-то сатирическое замечание, сделанное ему Крыловым, написал на него?" "Нет, не слыхал", - отвечал я. "Ну, так я вам прочитаю их, не потому что они заслуживали какое-нибудь внимание, а только для того, чтоб вы имели понятие о сатирическом таланте графа <...>. Вот эти стишонки:
Небритый и нечесаный, Взвалившись на диван, Как будто неотесанный Какой-нибудь чурбан, Лежит, совсем разбросанный, Зоил Крылов Иван: Объелся он иль пьян?"
Крылов тотчас же угадал стихокропателя: "В какую хочешь нарядись кожу, мой милый, а ушка не спрячешь",- сказал он и отмстил ему так, как только в состоянии мстить умный и добрый Крылов: под предлогом желания прослушать какие-то новые стихи графа Хвостова, напросился к нему на обед, ел за троих и после обеда, когда Амфитрион, пригласив гостя в кабинет, начал читать стихи свои, он без церемонии повалился на диван, заснул и проспал до позднего вечера"*.
* (Жихарев С. П. Записки современника, с. 360-361.)
Часто пишут о "маске обжоры и лентяя", которую надел на себя Крылов. Но дело обстояло сложнее. Была определенная жизненная позиция и был определенный образ поведения - не для виду, а всерьез.
Крылов, и вправду, очень много ел. Но ел он преимущественно на людях - в гостях, на приемах, в Английском клубе. Он не только не скрывал, но всячески афишировал свое пристрастие к еде. Он именно хотел, чтобы об этом знали, говорили и писали.
В "Трумфе", в "Пироге" или "Илье-богатыре" столкновение высоких понятий с низким, "пошлым" пристрастием к еде, выпячивание этого пристрастия, этой власти плоти над духом обозначало иронический взгляд поэта на своих героев и даже вообще на словесность как таковую. Точно так же демонстрируя "обжорство" в реальной жизни, поэт иронически противостоял окружающим людям, которые свое духовное убожество, свою неспособность преодолеть житейскую пошлость наивно прикрывали "светским тоном" и "светскими манерами".
Крыловская лень была столь же демонстративной. Быть может, никто из современных ему писателей не принимал такого живого участия в светской и литературной жизни столицы, как Иван Андреевич. "Не было человека менее спесивого на зов, как наш поэт, - свидетельствует Плетнев.- <...> Он почитал себя в отношении к другим какою-то общею, законною добычею"*. Редкий вечер Крылов проводил дома. Если не ехал в гости, то отправлялся в клуб или в театр. Но где бы он ни являлся - в литературном собрании, в приятельской компании, в великосветском салоне - везде его видели угрюмым, грузным, сонным. Нередко он засыпал на людях самым настоящим образом. Как рассказывают, во время дежурств в Публичной библиотеке Крылов обыкновенно устраивался с книгой на диване или просто укладывался поспать. Если настойчивые читатели будили его, то он долго ворчал, отыскивая нужную книгу, и вручал ее "не совсем любезно".
* (Плетнев П. А. Сочинения и переписка, т. 2, с. 94.)
В статье "О предисловии г-на Лемонте к басням Крылова" Пушкин вспоминал, что Иван Андреевич в возрасте пятидесяти лет выучился древнегреческому языку ("как Альфиери" - говорит Пушкин). Известно, что овладел древнегреческим языком Крылов самоучкой: в течение нескольких месяцев читал по ночам Библию на двух языках. Затем он читал в оригинале греческих классиков. Сохранились отрывки его переводов из Гомера, Платона, Плутарха. Мало того, несколько лет спустя он стал брать уроки английского языка, и можно предположить, что он читал по-английски Байрона или Вальтера Скотта. Он вообще много читал - и писателей XVIII века, и новинки. И при этом он писал. В 1806 - 1807 годах были представлены и изданы три его пьесы. В 1809 - 1819 годах вышло пять изданий его басен. Получается, что он в это время, в среднем, сочинял по одной, а иногда по две басни в месяц. По сохранившимся черновикам видно, что работал Крылов весьма упорно, перебирая и отбрасывая порою добрый десяток вариантов. Нередко правил он от одного издания к другому напечатанные уже басни.
Крылов был одним из самых известных русских писателей. Между тем, как уверяют современники, в комнате его не видно было ни книг, ни рукописей, - невозможно было отыскать даже чернильницу с пером. "Чернота и неопрятность его быта" (выражение Плетнева) вызывающе не соответствовала его положению благополучного чиновника и придворного поэта, она казалась окружающим неловкой при его всенародной известности, его образе жизни на виду у "всего города". А он, между тем, всячески старался усилить и подчеркнуть это несоответствие.
Весь крыловский быт и, прежде всего, его знаменитая лень были отчаянным вызовом той действительности, в которой человек, как ни старался, не мог осуществить "высокое предназначение". Это был вызов всему "высокому" в человеке и, в частности, в себе самом. В молодости он начал с того, что своим словом, своими занятиями словесностью отрицал существующую реальность. Теперь он своим неопрятным бытом, своей ленью издевался над всякими иллюзиями насчет силы и власти слова. "Человек, живой по натуре, умный, хорошо умевший понять и оценить всякие отношения, всякое положение, знавший людей, - Крылов тем не менее искренно был беспечен, ленив и спокоен до равнодушия, - писал не раз видевший его и слыхавший много рассказов о нем Белинский. - Он все допускал, всему позволял быть, как оно есть, но сам ни подо что не подделывался и в образе жизни своей был оригинален до странности. И его странности не были ни маскою, ни расчетом: напротив, они составляли неотделимую часть его самого, были его натурою"*.
* (Белинский В. Г. Полн. собр. соч. в 13-ти томах. М., 1955, т. 8, с. 587.)
Как же, однако, согласовывались живость натуры и спокойствие до равнодушия? В том-то и дело, что его "неаполитанская беспечность" не существовала сама по себе и, как таковая, не имела ровно никакого смысла, но обретала истинный, иронический смысл только как форма общественного поведения, поведения на людях, именно в связи с его огромной литературной славой и миссией писателя-моралиста. Эта его миссия также не была маской или ролью, но была лишь одной из двух половинок того иронически раздвоенного мира, в котором он постоянно пребывал.
3
Тема духовного самоубийства, "тотальной" лени становится темой центрального драматургического произведения Крылова, которым он, видимо, занят на протяжении 1800-х годов, - комедии "Лентяй".
М. Е. Лобанов в книге "Жизнь и сочинения И. А. Крылова" говорит, что еще прежде "Модной лавки" Крылов сочинил три действия комедии под названием "Ленивый" и читал ее в доме графа Чернышева. "Замечательно, - пишет Лобанов, - что герой комедии еще не являлся в продолжении первых 3-х действий и неизвестно, в котором действии вывел бы его сочинитель. Чтение этой комедии принесло величайшее удовольствие слушателям и автор был осыпаем похвалами"*. Последнее замечание свидетельствует о том, что Лобанов присутствовал при чтении крыловской комедии в доме графа Чернышева. Лобанов завязал приятельские отношения с Крыловым не ранее середины 1810-х годов, когда они стали сослуживцами, а затем оба поселились в одном и том же доме, принадлежавшем Публичной библиотеке. И, следовательно, чтение "Ленивого", о котором рассказывает Лобанов, не могло происходить прежде этого времени. Лобанов сообщает, что Крылов затем потерял начатую пьесу.
* (Лобанов М. Е. Жизнь и сочинения И. Л. Крылова, с. 45)
Однако сохранилось первое действие комедии и отрывки второго. Дошедшая до нас часть комедии написана на бумаге с водяным знаком "1800". Можно предполагать поэтому, что "Ленивый" действительно был начат прежде "Модной лавки", но работа над ним затянулась на многие годы.
Завязка комедии чрезвычайно проста. Главный герой пьесы - Лентул - спит без просыпу. Окружающие суетятся, пытаясь поднять его с постели. В самом начале действия выясняется, что Лентул был послан в столицу отцом хлопотать в судах, а также должен был поступить на службу. Слуга Лентула, Андрей, рассказывает:
Старик, послав сюда Лентула за делами, И денег и вещей, всего отправил с нами. Хоть прав и свят его в наследстве братнем спор, Да знаешь, по судам вить деньги так, как сор; А дело таково, что дом наш на мель станет, Коль па суде его соперник перетянет; Так он, прощаяся, одно сынку твердил, Чтоб боле ездил он, да боле бы дарил, Да чтоб и сам искал определиться к месту, Коль хочет сберечи именье и невесту (II, 608).
События как раз начинаются с того, что в столицу, где живет Лентул, являются из деревни его нареченная по имени Прелеста и ее отец Сумбур (во втором действии Крылов решает переменить ему имя и он называется Бурнай). Между тем Лентул не только не желает таскаться по судам, но и не спешит побывать у невесты, которую не видел год, - он спит. Тут же выясняется, что он и от службы всячески увиливает. Друг Лентула, Чеснов, рассказывает:
С беспечностью его упрямой, нерадивой, К министру я никак стащить его не мог; Он у себя засел, как будто бы без ног, И только делает пустые проволочки: То поздно, то он слаб, то дай ему отсрочки. Не раз его министр к себе напрасно ждал (II, 625).
Появляющийся на сцене отец Лентула, Правдон, заключает:
... По несчастью, все, что есть па свете, он Охотно рад отдать за праздность и за сон (II, 623).
Однако Крылов сразу же дает понять, что его Лентул не просто избалованный барчонок, себялюбивый бездельник, безразличный ко всему, кроме собственного спокойствия. Слуга Андрей дает такой отзыв о характере барина:
О, любит лежебочить! Зато ни в чем другом нельзя его порочить: Не зол, не сварлив он, отдать последне рад И, если бы не лень, в мужьях он был бы клад, Приветлив и учтив, притом и не невежа; Рад сделать все добро, да только бы лишь лежа (II, 609).
Таким образом, неглупый, добрый, приветливый и образованный юноша оказывается "болен ленью", как говорится о нем в комедии. В чем же причина его болезни? Конечно, нельзя с полной определенностью судить о замысле Крылова па основании сохранившейся части пьесы. Но очень многое ясно и из тех начальных сцен, которые нам известны. В частности, можно догадываться, от какой жизни прячется Лентул на диване. Об этом дает некоторое представление разговор отца Лентула и отца его невесты.
Бурнай.
Ни у твоей, сударь, ни у моей родни Он рожи не казал. Теперь такая брага... Вся дядьев, тетушек и бабушек ватага Всей стаей на него! - Ну слышь ты, шум такой, Что чуть ли не глухой уплелся я домой <...> А пуще всех моя несносная сестрица, Графиня Седова, столетняя вдовица <...> Ну, что ты будешь с ней? Хоть нет у ней рассудка, Да есть пять тысяч душ, а это ведь не шутка! Лентула твоего со свету гонит вон За то, что у нее ни разу не был он.
Правдон.
Признаться надобно, такое нераденье Являет к старости одно лишь непочтенье.
Бурнай.
Беда бы, кажется, хоть тут не велика, Да у старух вить тот грешней еретика, Кто редко ездит к ним, чтоб с ними для утехи Играть или в лото, иль в карты на орехи <...>. А так как надобно сестрицу позабавить, То слово дал вину Лентулову поправить (II, 626).
Стало быть, Лентул не желает заискивать перед богатыми родственниками, ублажать выживших из ума тетушек. Быть может, то же чувство собственного достоинства ("уважение к самому себе", как говорил Крылов) мешает ему таскаться по судам и умасливать судей подарками и взятками. Быть может, оно же мешает ему ехать на поклон к министру, дабы тот пристроил его к месту.
Определенным образом оттеняют фигуру Лентула его антиподы: Честнов и Сумбур. Честнов - воплощенная добродетель, собрание прописных истин. Что касается чрезвычайно деятельного и непоседливого Сумбура (Бурная), то его деятельность служит лишь для поддержания здоровья. Сам он говорит о себе:
Да я как молод-то бывал, Ни книги, ни пера, ни стула не знавал; Зато и жив, и свеж: что встал, то в город, в поле Верхом, пешком, в санях, на дрожках... Ныне боле Уж этой силы нет; однако не сижу И ныне целый день или езжу, иль хожу (II, 611).
Подтверждением того, что в "Лентяе" Крылов сумел сказать о неких серьезных проблемах тогдашней духовной жизни, служит удивительная близость отдельных мотивов пьесы и написанного через полвека гончаровского романа "Обломов". Укажем на явную параллель: Лентул - Обломов, Честнов - Штольц. "Жизнь, - говорит Обломов Штольцу, приглашающему его пожить как люди, - хороша жизнь! <...> Ты посмотри, где центр, около которого вращается все это: нет его, нет ничего глубокого, задевающего за живое. Все эти мертвецы, спящие люди, хуже меня! <...> Что водит их в жизни? Вот они не лежат, а снуют каждый день, как мухи, взад и вперед, а что толку? <...> Разве это не мертвецы?"* (Вспомним, что в гоголевских "Мертвых душах" едва ли не самой симпатичной фигурой оказывается зараженный той же "обломовщиной", тоже "больной ленью" молодой помещик Андрей Иванович Тентетников.)
* (Гончаров И. А. Собр. соч. в 8-ми томах. М., 1953, т. 4, с. 179.)
Для нас существенно и то, как возникло у Гончарова представление об "обломовщине". В воспоминаниях, озаглавленных "На родине", писатель рассказывает о своих детских годах, о знакомствах тех лет и, в частности, о трех друзьях-помещиках, чей образ жизни уже тогда поразил его. "С утра, бывало, они все трое лежат в постелях, куда им подавали чай или кофе. В полдень они завтракали. После завтрака опять забирались в постели. Так их заставали и гости. Редко только, в дни выборов, они натягивали на себя допотопные фраки". Особенно примечательна фигура одного из этих людей: "Козырев был поклонник Вольтера и всей школы энциклопедистов и сам смотрел маленьким Вольтером, острым, саркастическим - как многие тогда поклонники Вольтера. Дух скептицизма, отрицания светился в его насмешливых взглядах, улыбке и сверкал в речах <...>. Он не выходил из халата и очень редко выезжал из пределов своего имения. У него была в нескольких верстах другая деревня, но он и в ту не всякий год заглядывал <...>. Он так сидел в своем изящном кабинете, так гулял и в укатанных аллеях своего сада, около пруда <...>. Кроме этого сада да своей библиотеки он ничего знать не хотел, ни полей и лесов, ни границ имения, ни доходов, ни расходов <. . .>. Мне кажется, у меня, очень зоркого и впечатлительного мальчика, уже тогда, при виде всех этих фигур, этого беззаботного житья-бытья, безделья и лежанья, и зародилось неясное представление об "обломовщине"*.
* (Гончаров И. А. Собр. соч., т. 7, с. 241-242.)
Стало быть, лень Лентула и лень Обломова имеют общий корень. Болезнь, зародившаяся в душах людей конца XVIII столетия, в душах тех, кто пережил печальный конец века Просвещения, с новой силой дала себя знать в России последекабристской, но это было все то же страшное ощущение несовместимости высоких представлений о жизни и окружающей "мышиной возни". И зарождение недуга, и его духовный смысл первым из русских писателей разглядел Крылов.
Его "Лентяй", вероятно, мог стать пьесой блестящей и значительной. Но комедия так и осталась неоконченной...
Лобанов рассказывает, что после чтения комедии в доме графа Чернышева Крылов оставил рукопись пьесы в прихожей. "Подражая герою своей комедии, - замечает Лобанов, - или, лучше сказать, будучи сам образцом ему, долго не требовал ее; а когда потребовал, то узнал, что служители того дома, видя валяющиеся в прихожей измаранные бумаги, издержали их, до последнего листа на обвертку свечей"*.
* (Лобанов М. Е. Жизнь и сочинения И. А. Крылова, с. 45.)
Но, разумеется, Крылов не потому не окончил пьесу, что позабыл рукопись в чужой прихожей (если, разумеется, рассказ об этом не есть обычная его мистификация), но потому бросил рукопись где попало, что не намеревался ее продолжать.
Быть может, дело было в том, что ситуация "Лентяя" не имела для него словесного, литературного разрешения, что такое разрешение его никак не устраивало, но требовала практического, "жизненного" разрешения. Литература впрямую сталкивалась с бытом...
4
В XVIII веке театр для Крылова был некоей идеальной сферой, где высокое всегда обретало свой истинный вид, то есть оказывалось сильным и прекрасным, а порок всегда был ничтожен, смешон и нереален.
В XIX веке Крылов иронически смешивает "литературу" и "быт".
Театральность становится для него не только эстетическим, но и жизненным принципом. "Лицедейство" обращается в обычное, повседневное поведение.
Когда-то в повести "Ночи" Крылов писал: "Гораций, Ювенал и ты, Боало, я бы желал воскресить вас на два часа и дать вам билет в наш маскарад: какое бы это было прекрасное блюдо для вашего острого пера! Там бы увидели вы верченую щеголиху, привлекающую за собою толпу волокит; вы бы увидели, как выставляет она свою тоненькую ножку, подбеленные ручки; как возбуждает во всех любопытство узнать ее и не смеет снять свою маску, для того что она лучше ее лица. В другом месте попался бы вам искусный плут, который под приятною личиною, надеясь не быть узнан, несет карты,- сей ножик разбойников высокого света, и хочет погубить бедного простачка, виноватого перед ним только тем, что он, по легковерию своему, почитает его честным человеком" (I, 309).
И. А. Крылов. Скульптор С. И. Гальберг. 1830
В те времена, когда Крылов писал "Ночи", он всего лишь сравнивал жизнь с театром. Людей, живущих неистинной, "превратной" жизнью, он тогда называл "размышляющими куколками" и равнял их с комедиантами. Теперь он полагал, что истинная жизнь, то есть жизнь, в которой человеческий дух вполне торжествует над пошлостью, вообще невозможна, в реальном мире недостижима. Ему кажутся смешными и недостойными попытки окружающих людей вообразить себя свободно