"Единодержавная царица трагической сцены"

Говоря об русской трагедии, говоришь о Семеновой, и, может быть, только об ней...

А. Пушкин

Единодержавная царица трагической сцены

Екатерина Семеновна Семенова была, по идеалам того времени, красавица. Ее уподобляли греческим богиням, неизменно воспевали ее лицо, фигуру, подобную торсу античной статуи. Густой синеве выразительных глаз сочиняли мадригалы. Обаянию мелодичного голоса поддавались даже недруги. Богатству артистического воображения, умению вживаться в страсти героинь, величавости поступи и жестов, неизменно вдумчивому высокому искусству исполнения при наличии пылкого темперамента удивлялись многие современники. Знатные театралы, сидящие в первых рядах кресел, выказывали ей свое благоволение. Партер восторженно рукоплескал. Раёк неистовствовал.

Слава сопутствовала ей с первых шагов на сцене. А сделала она эти шаги опять-таки с помощью все того же Ивана Афанасьевича Дмитревского. Семенова была последняя его ученица. Он считал ее лучшей из всех.

В 1802 году Дмитревский был удостоен чести стать действительным членом Российской академии. Будучи принят туда третьего мая этого года по рекомендации ее председателя А. А. Нартова, 21 июня Дмитревский произнес перед ее членами речь. Он говорил, что стремится "распространить в отечестве... все красоты и важность российского слова, утвердить истинный вкус в стихотворстве и красноречии, преподать полные правила во всей словесности и совершенное в письменах просвещение устроить...". Речь эту можно считать творческим кредо Ивана Афанасьевича, которому следовал он неуклонно и в стенах Петербургского театрального училища, за воспитанниками которого по-прежнему наблюдал зорко.

По-видимому, совсем не случайно под особой опекой его оказалась юная Екатерина Семенова (или, как чаще ее называли по обычаю тех лет, Катерина). Принята она была в театральную школу тогда, когда Дмитревскому еще официально вменялось в обязанность быть главным надзирателем за актерами и воспитанниками.

Каким образом появилась там десятилетняя Катенька Семенова, до сих пор не удалось выяснить ни одному из ее биографов. Почти все они сходятся на том, что числилась она дочерью бывших крепостных смоленского помещика Путяты. Путята будто бы подарил ее родителей - дворовых Дарью и Семена - в благодарность за обучение своего сына преподавателю Кадетского корпуса, исправлявшему там одно время секретарскую должность, Прохору Ивановичу Жданову. Тот был "человек умный", а "вышел из поповичей". Где-то, скорее всего, в начале 1790-х годов он дал вольные Семену и Дарье, а также их дочерям - старшей Екатерине и младшей Нимфодоре. Екатерина (родившаяся 7 ноября 1786 года) и Нимфодора, по-видимому, не были родными дочерями Семена и имели разных отцов. Вполне возможно, что Семен, дав им свое отчество, а следовательно, и фамилию, лишь прикрыл "грех" крепостной Дарьи.

Биография Екатерины Семеновой и ее младшей сестры - Нимфодоры мало-мальски начинает проясняться лишь с поступления их в театральную школу: Екатерины- в 1796 году, а Нимфодоры - чуть позже.

Но и здесь много неясного. Даже точного адреса, где помещалось театральное училище между 1795 годом (когда выехало оно из стен Большого театра) и 1805-м (когда въехало в приобретенный у портного Кребса дом между Офицерской ул. и Екатерининским каналом, неподалеку от Львиного мостика), в архивном фонде дирекции императорских театров найти не удалось.

Известно лишь, что за бытом воспитанниц надзирала супруга бывшего содержателя итальянского театра, перешедшего в ведомство дирекции придворных трупп, предприимчивого Казасси. Он-то и предложил утвержденный в 1792 году дирекцией следующий "план":

"Воспитанники театральные, все вообще, должны учиться музыке, танцевать, по-русски порядочно писать и читать, также, если заблагорассудится, и по-французски... Мы сами были так воспитаны. Все обучаются музыке и танцевать, и некоторые, по способности, обучались петь и искусству актера... Если воспитанник обучался искусству актера и найдется неспособным, то может быть, будет изрядно танцевать; если же он и тут не успеет, то, уж конечно, он будет музыкант; и таким образом может дирекция дойти до того, что будет воспитывать в школе не понапрасну, и кто, конечно, выйдет на жалованье порядочный человек, а не повеса, потому что во время бытности своей он в училище почти не имел праздного времени".

По расписанию, предложенному Казасси, воспитанники должны были обучаться "по-русски" два часа, танцам - два часа, после обеда отдавать музыке с вокалом два часа и "искусству актера" - два часа. Кроме того, если понадобится, вечером выступать в качестве статистов в театре. По мнению Казасси, таким образом, ежели они будут "меньше праздны, то меньше и замыслов дурных будет".

Более всего в младших отделениях обращали внимания на танцы. Балетному искусству учили с малолетства. Им воспитанники занимались с раннего утра. Если же по истечении двух лет они оказывались неспособны к "танцеванию", то их начинали усиленно учить "акциям и декламации", т. е. драматическому искусству. А уж если и здесь они не проявляли себя, тогда делали из них музыкантов оркестра, костюмеров, портних, "махинистов", бутафоров, обязанных прослужить после окончания школы в театре не менее десяти лет.

Екатерина Семенова была способна ко всем сценическим дисциплинам. Она прекрасно танцевала, неплохо пела. Но больше всего проявился в ней талант к "акциям и декламации". Иначе вряд ли бы на нее обратил внимание Дмитревский.

Правда, вначале драматическому искусству ее учил превосходный комический актер Василий Федорович Рыкалов. По мнению Дмитревского, он принадлежал к тем "комедиантам", которые могли бы с честью стоять в первом ряду с лучшими комиками французской сцены. Сам же Иван Афанасьевич, возглавляя и труппу и училище до 1799 года, обучал старших учеников. Но и младших не выпускал из виду. А затем, будучи уже на пенсии, стал в 1802 году заниматься с Семеновой персонально. Выбор его и на сей раз оказался безошибочен.

В середине июня он начал готовить в театральной школе спектакли с главными ролями для нее в драмах -Коцебу, переведенных Н. С. Краснопольским: "Утешенная вдова, или Примирение двух братьев" и "Изгнанное семейство, или Корсиканцы".

Она сыграла в них роли юных Софьи и Натальи, чистых и добродетельных, взывающих к миру между людьми и добру. Роли были незамысловаты. И избрал их для старшей воспитанницы школы Дмитревский, видимо, потому, что хотел подвести ее к более сложным трагическим образам.

Как же учил он и чему? "Дмитревский, - рассказывал Григорий Жебелев, - проходил с каждым роль и отдельные места. Больше контрастов требовал он. Он иногда слово за словом разбирал реплики с ним игравших. Показывал положения, переходы и даже отдельные позы и движения. Эффекты он придумывал самые интересные, неожиданные, но все не нарушало общего хода пьесы, а каждое лицо не проигрывало в своей характеристике. О декламации и говорить нечего. Здесь он плавал как рыба в воде и показывал такие пассажи, о которых годами не додумаешься... Он заставлял любить театр, интересоваться делом своим и работать над каждым пустяком... Все искали его советов, указаний, и он расточал их для драматургов и актеров, как расточает золото богач, не знающий предела своего богатства".

Занятия Дмитревского с Екатериной Семеновой превзошли все ожидания. Даже скептичный, обычно иронически взиравший на своего брата актера, Шушерин не скрывал восхищения от ролей, сыгранных в юности Екатериной Семеновой.

"Ты не можешь судить о ней, - с жаром говорил он молодому Сергею Аксакову, - не видавши ее в тех ролях, которые она игрывала, будучи еще в школе... Ее надобно видеть в "Примирении двух братьев" или "Корсиканцах" Коцебу... Стоя на коленях надо было смотреть ее в этих двух ролях!.."

Воспитанница Семенова выступила в этих ролях во второй половине 1802 года, во время отсутствия Александра Львовича Нарышкина. Перед самым ее дебютом на школьной сцене заменявший его А. А. Майков предложил Дмитревскому вступить во временное официальное надзирание над училищем.

"Я льщу себя несомненно надеждою, что требование мое 1200 р. жалованья в год и бенефис каждогодно же, - отвечал ему, соглашаясь на "надзирание", Дмитревский,- не покажется неумеренным..."

Возвратившись из Франции, где он набирал новую французскую труппу, и услыхав об успехе Семеновой, Нарышкин приказал 1 февраля 1803 года "определить" Дмитревского в театральную школу вновь для постоянного преподавания в декламационном классе со ставкой 1200 рублей в год, приплюсованной к пенсии, и одним ежегодным бенефисом. А за прошедшие полгода, "в кои он обучал" (по всей видимости, Екатерину Семенову), повелел выдать ему единовременно 300 рублей.

3 февраля того же года состоялось еще одно представление под руководством Дмитревского. Была показана пьеса Вольтера "Нанина", в одноименной роли которой впервые выступила уже на сцене Большого театра с игравшими там профессиональными актерами воспитанница Семенова большая (так будет значиться потом в афишах Екатерина Семенова, в отличие от Семеновой меньшей - сестры ее, Нимфодоры Семеновой, которая также через три года выйдет на ту же сцену).

Сразу почуяв в юной воспитаннице незаурядный талант, осторожный Дмитревский для ее дебюта в профессиональном, а не в школьном театре выбрал не господствующую тогда "коцебятину", в которой уже выявила свои актерские возможности Семенова, а просветительскую позднюю комедию Вольтера, правда отдавшего в ней некоторую дань "чувствительности". Дмитревский сам перевел для своей ученицы стихотворную "Нанину". Причем перевел ее прозой, что еще более усугубило сентименталистское звучание пьесы строгого, казалось бы, поборника классицизма.

Несколько лет спустя, когда имя Екатерины Семеновой обретет громкую славу в трагическом репертуаре, один из критиков не без удивления подчеркнет, что актриса Семенова "не ограничивается одними только трагическими страстями... она умеет представлять зрителям начинающуюся любовь молодой девушки, умной, доброй, чистосердечной, не зараженной светскими предрассудками". На первых порах именно это умение принесло ей шумный успех на большой сцене, заставило сразу заговорить зрителей о ее необыкновенном даровании. И дало право Пимену Арапову зафиксировать в своей "Летописи": "Для высокой драмы, опытный руководитель Дмитревский приготовил в театральном училище отличающуюся своей красотою, прекрасным органом и замечательным талантом воспитанницу Екатерину Семеновну Семенову".

Примечательным, даже символичным было то, что дебют Екатерины Семеновой состоялся в перестроенном Тома де Томоном Большом Каменном театре на Театральной площади. "Подобного сооружения еще нет во Франции, несмотря на двадцать театров, которыми Париж скорее загроможден, чем украшен... Ни один из них не позволяет еще ставить оперу с помпой, требуемой при собрании богов и героев", - не без хвастливого чувства, говоря о нем, утверждали петербуржцы.

Екатерине Семеновой предстояло в этом величественном театре вскоре сыграть и в "опере с помпой", и в героико-патриотической пьесе. Она имела в них успех. Но, в отличие от "Нанины", созданные ею богиня Диана в переведенной когда-то Дмитревским опере "Дианино древо", Милослава в пресловутой "Днепровской русалке", Ирта в пьесе гастролирующего в Петербурге Плавилыцикова "Ермак, покоритель Сибири" служили скорее "утехой для глаз", нежели "пищей для сердца и ума". Зрители любовались юной грацией Семеновой, отмечали ее прелестную наружность, изящество пластики, услаждали слух ее мелодичным голосом. Но все это еще не предвещало в ней великую трагическую актрису. Поистине трагическое начало ее дарования на сей раз угадал не Дмитревский, а утвержденный в 1804 году "советчиком репертуарной части" князь Шаховской.

Именно ей поручил он главную роль в трагедии, которую отыскал, на которую делал решающую ставку, с постановки которой 23 ноября 1804 года начался новый этап развития русской сцены.

Ошеломляющий успех "Эдипа в Афинах" Озерова был определен не премьером российской труппы Яковлевым, а исполнителем главной роли Яковом Емельяновичем Шушериным и воспитанницей Екатериной Семеновой, выступившей в роли Антигоны - верной дочери главного героя, который, не ведая того, по воле богов стал убийцей отца и мужем собственной матери.

Об "Эдипе" заговорил весь Петербург. "Эдипа" восхваляли. "Эдипу" удивлялись. Строки из него заучивали наизусть. Восхищались самой трагедией, интерпретацией мифологического сюжета, историческим принципом ее постановки, задуманной Шаховским в духе античных представлений, сценическими костюмами, на эскизах которых влюбленный в древнее искусство А. Н. Оленин выверил каждый узор, каждый орнамент. Восторгались грандиозной перспективной декорацией Гонзаго: ее мощными дорическими колоннами, храмом мстительных эвменид. (По словам рецензента, декорация "занимала самое сердце, рождая в нем какие-то мрачные предчувствия".) Наслаждались музыкой капельмейстера Козловского, ее величавой трагичностью (правда, несколько не соответствовавшей благополучному концу пьесы, к которому склонил автора, по сведениям одних, Дмитревский, по уверениям других, - испугавшиеся неожиданного финала актеры, а по словам третьих, - просвещенные театралы во главе с Олениным, которые окружали в то время Шаховского).

Именно с этого спектакля началось их активное воздействие на театральные постановки. Именно с этого спектакля началось и их увлечение начинающей актрисой, неустанными поклонниками и друзьями которой они будут до самого конца ее театральной карьеры.

"Дочь нежная преступного отца", "опора слабая несчастного слепца", Семенова - Антигона появлялась лишь во втором действии вместе с Шушериным - Эдипом. В отличие от игравшего эту роль в Москве Плавильщикова, который подчеркивал негодование, даже бурное сопротивление Эдипа року, сужденному ему богами, Шушерин на протяжении всей озеровской трагедии "слезы лил" и сетовал на судьбу, вызывая в ответ не менее обильные слезы сочувствия зрителей. То была самая любимая роль приверженного сентиментализму стареющего актера.

Но, с упоением рассказывая Аксакову о собственном успехе, он в то же время не мог удержаться от восторгов, говоря о своей юной партнерше: "Как она была хороша! Какой голос! Какое чувство..."

Для такого актера, каким был Шушерин, слово "чувство" являлось высшей похвалой. И Семенова заслужила ее. Беззаветная любовь к отцу, нежность к нему, сочувствие его горю - всю эту гамму переживаний Антигоны сумела она в полной мере донести до зрителей. Но даже тогда, в самом начале сценической карьеры, она не была носительницей стерильной "чувствительности", столь характерной для ее старшего партнера.

Уже в ранних сценических созданиях Екатерины Семеновой прежде всего преобладало чувство достоинства ее героинь, своеобразной гордости их при самых тяжких страданиях.

"Какой огонь! - восклицал Шушерин. - Ну да вот какой огонь: когда в третьем акте Креон, в отсутствие Тезея, похищает Эдипа и воины удерживают Антигону, то она пришла в такую пассию, что... вырвалась от воинов и убежала вслед за Эдипом, чего по пьесе не следовало делать; сцена оставалась, может быть, минуты две пустою; публика, восхищенная игрой Семеновой, продолжала хлопать; когда же воины притащили Антигону на сцену насильно, то гром рукоплесканий потряс театр! Все вышло так естественно, что публика не могла заметить нарушения хода пьесы".

Именно с роли Антигоны начнет проявляться особенность, которая потом принесет Семеновой невиданный триумф: впитывать в себя все лучшее, что могли дать учителя - в данное время Дмитревский и Шаховской, - и способность со всей мощью проявлять только ей присущий вдохновенный темперамент, исполненное огромной силы лирическое дарование.

Успех Семеновой превзошел все ожидания. "Семенова прелестна, в первой раз в жизни удается мне видеть в актрисах русской сцены такое прекрасное явление: молода, красавица и играет с большим чувством", - восхищался Жихарев.

Мнение его разделяли многие.

4 июля 1805 года Нарышкин издал приказ о выпуске на сцену девиц Софьи Черниковой с жалованьем 700 рублей, Катерины Семеновой с жалованьем 500 рублей и Катерины Ежовой с жалованьем 400 рублей. Всем полагалась "казенная квартира", "одежда натурою" и единовременное награждение по 100 рублей.

Знаменательно, что все они оказались потом даровитыми актрисами. Софья Черникова, вскоре выйдя замуж и взяв фамилию мужа, впоследствии прославленного певца, станет знаменитой Самойловой, от которой пойдет потом целая династия актеров, Катерина Ежова - острой характерной актрисой и гражданской женой Александра Александровича Шаховского. Катерина Семенова займет особое, недосягаемое, принадлежащее только ей место в русском театре.

"Казенной квартирой", куда следовало Екатерине Семеновой поселиться, она не воспользовалась. 15 августа дирекция издала еще один приказ, в котором было указано, что за "неимением квартиры" выдавать актрисе Катерине Семеновой по 200 рублей в год. Так ли это было или не так, в чем причина, что она не поселилась вместе с другими актерами, можно строить только предположения. Тем более что адреса нанимаемой ею квартиры в документах театральной дирекции не имеется.

О личной жизни Екатерины Семеновны вообще известно не так уж много. Любящие посудачить актеры и "повспоминать" мемуаристы скупы в своих рассказах, даже рассчитанных на более позднее прочтение. В письмах актеров, дошедших до нас, упоминается между прочим, что поселилась она с матерью. Известно, что сестра ее Нимфодора, тоже необыкновенная красавица, до 1808 года воспитывалась в театральной школе. И что с Нимфодорой занимался известный в то время композитор Кавос, который и сделал из нее, несмотря на слабый голос, неплохую певицу, чаще всего выступавшую в водевилях.

Из мемуарных свидетельств вырисовывается гордый, сильный и в то же время до болезненности самолюбивый нрав "младой Семеновой". Больше всего боялась она фамильярничания как со стороны не всегда грамотных, не всегда тонких в своих шутках, часто заискивающих и злословящих актеров, так и со стороны бесцеремонных, фланирующих по партеру, фойе и за кулисами волокит-театралов. Екатерина Семенова умела так взглянуть на вьющихся около нее поклонников, так огорошить их презрительно брошенным вопросом: "Чего-с?", что те с дежурными комплиментами и подойти к ней в следующий раз не решались.

Конечно, подобное чувство независимости пришло к ней не сразу. Для этого надо было завоевать положение на сцене. Да и солидных защитников, на которых можно было бы безбоязненно опереться. Но к Екатерине Семеновой и то, и те пришли довольно скоро.

После зачисления ее на сцену она тотчас вошла в основной репертуар, отняв часть ролей у Александры Дмитриевны Каратыгиной (и тем самым вызвав далеко не добрые чувства ставшего постоянным партнером Семеновой Алексея Семеновича Яковлева).

В ролях Семенова недостатка не имела. За пять лет - с 1803 по 1808 год - она сыграла их около двадцати. Среди них были такие любимые ею, как роль неистовой Сумбеки, погубившей из ревности к возлюбленному подвластное ей Казанское царство, в одноименной трагедии С. Глинки; крестьянки Варвары в антикрепостнической пьесе Ильина "Рекрутский набор"; Лизы в комедии Крылова "Модная лавка" (потом она сыграет ее 66 раз), Кларансы во "Влюбленном Шекспире" и многие другие.

И все же в репертуаре Екатерины Семеновой они не стали главными. Утвердили ее славу трагедии Озерова. Именно они дали основание Пушкину увековечить имена и актрисы, и драматурга:

 Там Озеров невольны дани
 Народных слез, рукоплесканий
 С младой Семеновой делил... 

Сыгранная ею 8 декабря 1805 года в озеровском "Фингале" роль стала предметом новых мадригалов, восхвалений, рукоплесканий.

В спектакле, поставленном Шаховским, кроме Яковлева и Семеновой были заняты и Шушерин в роли Старна, и Самойлов со своей будущей женой Черниковой. Оформляли его мастера перспективной живописи "могучий" Гонзаго и "романтический" Корсини. Костюмы, как и в "Эдипе", готовили по рисункам Оленина. Торжественную музыку к постановке, то элегически-нежную, с преобладанием звучания арф и гобоев, то тревожно-суровую - с ведущей партией громкозвучных духовых инструментов, создал композитор О. А. Козловский. Музыка служила своеобразным камертоном сценического решения пьесы Озерова. И не могла не воздействовать на образ "воздушной", как ее называли в рецензиях, Моины. Семенова сумела создать ее трагический и в то же время трогательно-нежный облик.

В исполненной тревожной печали любви Моины к Фингалу, на поле брани убившему ее брата, было многое от прежних, подготовленных Семеновой еще в театральной школе с Дмитревским, героинь - вера в добро, искренность, открытое противостояние хитрому коварству. Но в Моине - Семеновой давало себя знать и то, что потом станет отличительной чертой трагических героинь актрисы: страстность самопожертвования во имя охватившего чувства.

Умирая от руки непримиримого, мстительного Старна, она не отказывалась от Фингала, а всем своим существом тянулась к нему, утверждая самой смертью гордое право любить вопреки бездушной, злобной, воинствующей ненависти ее отца.

Рецензенты восхваляли Семенову наряду с "первыми сюжетами" русской труппы Яковлевым и Шушериным. Окружавшие Шаховского театралы предпочитали говорить именно о ней. В их число входили и Алексей Николаевич Оленин, и Николай Иванович Гнедич, и быстро вошедший в петербургский театральный круг вчерашний студент Степан Жихарев.

Невысоко ценя стихотворную трагедию С. Глинки "Сумбека, или Падение Казанского царства", далекий от суесловия Иван Андреевич Крылов и тот написал начинающей актрисе хвалебное четверостишие:

 Наш автор сам не знал,
 Зачем волшебницы титул Сумбеке дал;
 Но ты, Семенова, его в том оправдала:
 Ты за Сумбеку нас собой очаровала.

Что касается Алексея Николаевича Оленина, то он после постановки озеровского "Эдипа" начал принимать самое действенное участие в театральных делах. В то время он был самым авторитетным советчиком А. А. Шаховского. Оленин притягивал в свой дом, выходивший на набережную Фонтанки у Семеновского моста (ныне дом № 101), многих служителей и поклонников театральных муз: поэтов, переводчиков, чиновных вершителей театральных судеб, художников, актеров. Вскоре станет Оленин первым директором Публичной библиотеки, директором Академии художеств, важным титулованным сановником. И навсегда останется верным другом, учителем целой плеяды талантливых людей, занимавшихся творчеством, - сочинителей, живописцев, ваятелей, артистов.

С Владиславом Александровичем Озеровым он сблизился в самом начале XIX века. Озеров верил ему беспредельно, полагаясь и на его безукоризненную дружбу, и на его высокий вкус, и "на его честь". "Эдип в Афинах" был "опробирован" у Оленина еще до постановки в присутствии литературных друзей хозяина - самого автора, Дмитревского, Шаховского, а также главных исполнителей - Яковлева, Шушерина, Семеновой и других.

Озеров к постановке своих пьес относился ревниво. Семенову готовил к исполнению его произведений Шаховской, как правило, в присутствии Дмитревского. Но Семеновой преподавал "уроки" и сам драматург, присутствуя на репетициях.

"Сие действие, - говорил он о трагедиях, - основанное на борьбе страстей, требует великого искусства от актеров, особливо же от актрис".

"Что касается до произношения стихов нараспев, - утверждал Озеров,- то я не люблю его, когда оно единообразно или напыщенно". В то же время, заявив, что ему никогда не нравился в трагедиях игравший в Петербурге французский актер Офрен, на облагороженную простоту исполнения которого ориентировали своих учеников Дмитревский и Шаховской, Озеров с негодованием восклицал: "Как можно стихи сего необыкновенного и свыше вдохновенного лица произносить как простую прозу и терять согласие и звучность стихотворства!"

Семенова была быстро схватывающей советы своих сценических руководителей, хотя и не робкой ученицей. Чутко внимала она их порой противоречивым урокам, интуитивно отбирая близкое себе, прислушиваясь на репетициях к голосу собственного разума... И, отдавшись на сцене во власть вдохновения, следовала, как утверждали рецензенты, "истинному голосу страстей" своих героинь.

"Она украсила несовершенные творения Озерова и сотворила роль Антигоны и Моины..." Еще одна лапидарная, но какая точная формулировка Пушкина! Сотворила...

Вскоре после "Фингала" Озерова, 14 января 1807 года, ей предстояло сыграть в его "Димитрии Донском". Она исполнила роль Ксении с большим успехом, хотя и не смогла затмить Яковлева.

О ней все чаще упоминали журналы. Кое-где в рецензентских отзывах слышался намек, что она "густила" голос, что "это роковой голос для женщины, пригодный лишь в редчайших случаях", что молодой актрисе, "имеющей большой талант в трагедии", не следует "позволять страсти превращаться в неистовство...". Но большинство критиков обращали внимание на другое - на то, что с юной непосредственностью запечатлел Жихарев в своем дневнике сразу же после премьеры "Димитрия Донского": "Семенова была прелестна, особенно в последней сцене, когда Ксения узнает, что Димитрий жив; она с таким чувством и с такою естественностью проговорила: "оживаю... И слезы радости я первы проливаю", что расцеловал бы ее, голубушку. Я искренне простил ей это высокомерное и грубое "чего-с?", которым попотчевала она меня на репетиции".

Страстных поклонников становилось у нее все больше. Среди них двое во многом определили ее последующую личную и сценическую жизнь.

Когда увидел ее впервые и когда влюбился в нее увлеченный любитель муз, носивший знатный княжеский титул и имевший огромное богатство обер-шталмейстер императорского двора Иван Алексеевич Гагарин, можно только предполагать. Но о том, что в мае 1807 года его открыто называли "покровителем Семеновой", свидетельствует Жихарев в своем дневнике в записи от 9 мая. С радостью прибежал он к позвавшему его "советчику репертуарной части" Шаховскому для обсуждения новой пьесы "Пожарский" в дом Гуанорополо, что стоял у Синего моста. Вскоре появились там сановные приятели хозяина: Павел Михайлович Арсеньев, князь Иван Алексеевич Гагарин и граф Василий Валентинович Мусин-Пушкин. Присоединились к ним и Иван Андреевич Крылов, который жил в том же доме, и написавший "Пожарского" Матвей Васильевич Крюковский.

Зорко схватывающий все вокруг Степан Жихарев сразу заметил: Арсеньев, который, как ему показалось, не читывал вообще "ни одной театральной пьесы", а только смотрел их на сцене, хвалит автора "на чем свет стоит"; Крюковский краснеет и молчит; Крылов помалкивает и улыбается. А князь Гагарин сердито и с удивлением посматривает на своего приятеля Арсеньева, который осмеливается превозносить пьесу, в которой нет выигрышной роли для Семеновой...

Свою влюбленность в воспетую Батюшковым и другими поэтами "богиню красоты" Екатерину Семенову князь Гагарин, по-видимому, не только не скрывал, но и, где мог, всячески подчеркивал.

Иван Алексеевич, судя по всему, был человеком образованным, по натуре широким, любителем и знатоком всего прекрасного, в том числе и женщин. И азартным, и смелым. На скачках он бесстрашно обгонял самых дерзновенных ездоков, "всех своих состязателей за флагом".

Был Иван Алексеевич на пять лет старше Екатерины Семеновой. Собой не то чтобы красив, но мужествен. Будучи вдовцом, жил отдельно от детей. Судя по Адресной книге 1809 года, он поселился не в собственном особняке, а в доме купца Федорова на правом берегу Фонтанки, в третьей Адмиралтейской части.

Екатерина Семенова, по всей видимости, жила с матерью в другом месте, вполне возможно, что в какой-то квартире, нанятой для нее Гагариным. Во всяком случае, уже тогда по виду своему она производила впечатление, в отличие от многих других актрис, женщины обеспеченной. Увидев Семенову первый раз за кулисами, Жихарев, придя домой, в тот же день, 13 января 1807 года, записал: "...при дневном свете она еще лучше, чем при лампах, и, по-видимому, большая щеголиха. Она была окутана в белую турецкую шаль, на шее жемчуги, а на пальцах брильянтовых колец и перстней больше, чем на иной нашей московской купчихе в праздничный день".

Может быть, все это не говорило еще о ее хорошем вкусе, чувстве меры (они приобретутся потом), но о чувстве болезненного самоутверждения и о своеобразном дерзком вызове - определенно!

Другим ее поклонником, бескорыстным и, как говорится, верным до гроба, был поэт Николай Иванович Гнедич. Всю душу отдал он переводу бессмертной "Илиады" Гомера. А сердце - похожей лицом на греческую камею Екатерине Семеновне Семеновой.

В Петербурге появился он восемнадцатилетним юношей в 1802 году. И определился там на должность писца в Департамент народного просвещения. Прибыл он после обучения в Московском университете, где заслужил прозвище "ходульника", ибо, как поясняет учившийся в том же университе