М. Н. Ермолова

Взявшись писать о том, какую роль играл театр в моей жизни, я прежде всего должна была бы рассказать о М. Н. Ермоловой (Мария Николаевна Ермолова (1853-1928) - великая русская актриса, первой получившая звание народной артистки Республики (в 1920 году). Родилась в семье потомственных театральных работников, происходивших из крепостных. Дед, Алексей Семенович, - гардеробмейстер Малого театра. Отец, Николай Алексеевич, служил в Малом театре суфлером. М. Н. с 9 лет училась в театральной школе Малого театра. Дебютировала в 1870 году в бенефис Н. М. Медведевой в пьесе Э. Г. Аессинга "Эмилия Галотти" в роли Эмилии. В 1871 году принята в Малый театр, на сцене которого сыграла за полвека более трехсот ролей. Празднование 50-летия сценической деятельности Ермоловой в 1920 году носило всенародный характер. М. Н. Ермолова - создательница многих ролей в пьесах Островского: Катерина ("Гроза"), Тугина ("Последняя жертва"), Лариса ("Бесприданница"), Негина ("Таланты и поклонники"), Кручинина ("Без вины виноватые") и др. Наиболее известные роли М. Н. Ермоловой в классическом западноевропейском репертуаре: Лауренсия (Лопе де Вега - "Овечий источник"), Иоанна д'Арк и Мария Стюарт (в пьесах Ф. Шиллера "Орлеанская дева" и "Мария Стюарт"), Клерхен (Гёте - "Эгмонт"), Сафо (Грильпарцер - "Сафо"), королева Анна (Э. Скриб - "Стакан воды") и др). Я часто и много писала о Ермоловой, и все же мне кажется, что я сотой доли не сказала того, что надо, не дала ее духовного портрета хотя бы с той полнотой, с какой Серов (Валентин Александрович Серов (1865-1911) - выдающийся художник, ученик И. Репина. Широко известны его портреты М. Н. Ермоловой, М. Горького, Ф. И. Шаляпина, И. Левитана и др) запечатлел ее внешний облик.

Впервые я увидала Ермолову, когда была еще ребенком, в роли Офелии в "Гамлете" Шекспира. Шекспировский образ облекся для меня в плоть и кровь, до сих пор стоит передо мною прекрасная Офелия с цветами в волосах и руках, прерывающимся голосом напевающая свои безумные песни.

М. Н. Ермолова (конец 90-х годов)

Одного незабываемого впечатления в детском возрасте бывает иногда довольно, чтобы раз навсегда определить вкусы и наклонности ребенка. Для меня Ермолова открыла новый мир, заставивший меня забыть детские сказки и с тех пор жить в атмосфере Шекспира, Шиллера, вообще тех пьес, с которыми меня знакомила ее игра. Уже тогда я инстинктивно понимала ее гениальность. Конечно, способствовали этому и восторги окружающих и то преклонение, которое проявлялось к ней кругом. Москва моего детства и юности боготворила Ермолову.

Когда я пишу о Ермоловой, я часто употребляю "превосходную степень", не боюсь восторженных слов. Может быть, это сейчас звучит странно, могут сказать - наивно. Но в те молодые годы нам, молодежи, приходилось свои мечты таить под спудом, скрывать их, как преступление, и только давать км волю в моменты сублимации (Сублимация - буквально "воспарение"; здесь: высший духовный подъем) искусства. Ермолова! Это значило - проповедь добра, правды и любви, провозглашаемая со сцены нашего любимого Малого театра, в противовес тем несправедливостям, той лжи и угнетению, которые встречались в действительности.

Ермолова! Это значило - забвение всего тяжелого, отход от всего пошлого, дурного и мелкого, соприкосновение с мыслями великих поэтов, произносимыми ее удивительным голосом.

Ермолова! Это значило - стремление стать лучше, чище, благороднее, возможность найти в себе силу на подвиг, учась этому у ее героинь.

Трибуном (Трибун - в древнем Риме народный представитель, защитник прав народа) свободы, лозунгом истины была для нас эта прекрасная, в жизни такая молчаливая женщина, с лицом сивиллы (Сивилла - прорицательница, женщина, предсказывающая будущее) и фигурой Венеры Милосской.

Одна почтенная артистка сказала как-то:

- Как же молодежь без меня будет играть королев? Ведь я осталась последняя, которая видала их в жизни.

М. Н. Ермолова никогда не видела королев - она родилась в убогом подвале, в семье бедного, чахоточного суфлера. И однако, как король Лир говорит о себе: "Король, король, с головы до ног король", так и она могла бы сказать о себе: "Королева, королева, с головы до ног королева", вернее - "богиня, богиня, с головы до ног богиня" - такой, как она, молодое воображение рисовало нам мифологических богинь. Откуда у этой бедной девочки, при этом в балетной школе получившей репутацию неловкой, неспособной, явилось это прирожденное величие, эта несравненная грация, делавшая все ее движения живой музыкой, откуда взялись безупречные манеры, эти интонации, - где она видела, где слышала их? На том церковном дворике, где в детстве играла с детьми белошвейки или пономаря?.. Это - загадка, это - та самая неведомая сила, которая в семье бедного сапожника родит Андерсена (Ганс Христиан Андерсен (1805-1875) - выдающийся датский писатель. Известен своими сказками) или скромному органисту дает сыном Бетховена, а пустым светским родителям - Пушкина; это те случайные преемники, которых находит для себя гений, озаряющий, как солнце, все, что случайно очутится на его пути.

М. Н. Ермолова в роли Иоанны д'Арк ('Орлеанская дева' Ф. Шиллера). 1883 год

Во время моей молодости два гениальных дарования были в России: Лев Толстой и Мария Ермолова. Первого я только читала. Я никогда не решалась навязывать своего знакомства знаменитостям, и с Толстым я сознательно не поехала знакомиться, когда мне предложила это М. Н. Климентова-Муромцева (Мария Николаевна Климентова-Муромцева - известная оперная артистка и вокальный педагог, первая исполнительница Татьяны в опере П. И. Чайковского "Евгений Онегин"), певица и жена председателя Первой думы. К числу всевозможных рассказов: "как я видел Толстого", "как я разговаривал с Толстым", я могла бы присоединить рассказ "как я не познакомилась с Толстым". Это было довольно забавно. М. Н. Климентова, женщина увлекающаяся и темпераментная, вдруг приехала ко мне и стала мне говорить:

- Татьяна Львовна, знаете, Толстой обратил внимание на ваш рассказ "Зачем билось ее сердце" и похвалил его! Вы должны сейчас же ехать поблагодарить его!

Дело в том, что в то время в "Ниве" печаталось "Воскресение" Толстого, и вот как-то один номер пришлось пропустить, так как Толстой вовремя не доставил материала, и заменить в этом номере главу из "Воскресения" небольшим рассказом. Выбор пал на мой рассказ, и, вероятно, потому-то он и попался на глаза Толстому.

Я отвечала Марии Николаевне, что очень рада, если действительно он одобрил мой рассказ, что для меня это останется дорогим воспоминанием, но что я, конечно, не поеду к нему, так как вовсе не уверена, что это ему будет приятно, что и так он удручен тем количеством незваных гостей, которые одолевают его, и не хочу его увеличивать. Если бы я случайно с ним встретилась где-нибудь, я была бы очень счастлива, но, помимо его приглашения, набиваться на знакомство не буду. При этом разговоре присутствовала гостившая у меня моя приятельница, известная в то время писательница М. Крестовская (автор "Артистки", романа из театральной жизни, имевшего большой успех, "Исповеди Мытищева" и многих других вещей, пользовавшихся большой популярностью). Она сказала:

- Вот не понимаю такого взгляда, это уж излишняя гордость! А я вот с радостью поехала бы с ним познакомиться, раз он в Москве. Мария Николаевна, устройте мне это свидание!

Та охотно вызвалась, и в результате на другой день Крестовская, в эффектной черной шляпе с пером и в меховой пелеринке, уже ехала к Толстому. Она была очень интересная, стройная женщина с великолепными голубыми глазами, балованная и привыкшая к светскому обществу - муж ее был действительный статский советник, и ее величали "ваше превосходительство". Уехала она - и пропала. Часа четыре - пять не возвращалась. Вдруг я слышу нервный звонок, потом в комнату врывается Крестовская, бросает шляпу на одно кресло, пелеринку на другое, и с ней делается истерика.

Я кинулась ее утешать и отпаивать каплями и в конце концов узнала, что у Толстых ее заставили очень долго ждать, что Софья Андреевна (Жена Л. Н. Толстого) много раз посылала к графу лакея, без конца поила ее чаем... и что наконец в дверях показался Толстой, с руками, заложенными за пояс, сказал что-то вроде:

- Ну, видели? Довольны? - и, не простившись, повернулся и ушел...

Воображаю, до чего он был в этот день доведен какими-нибудь посетителями... Я мысленно поблагодарила судьбу, что не послушалась уговоров Климентовой, а Крестовская долго упрекала меня, что я, наверно, знала, как он принимает гостей, и не захотела предупредить ее...

Но самое интересное во всем этом было то, что через несколько лет я вдруг в "Дневнике" Толстого против того числа, когда произошел этот инцидент, прочла:

"Сегодня опять не удержался и был непростительно груб с одной дамой".

Я невольно припомнила это как лишнее доказательство того, что я с Ермоловой, наверно, не познакомилась бы, если бы не то обстоятельство, что я знала ее, еще будучи ребенком, и так и осталась близка ей и ее семье всю свою жизнь. Главным образом это произошло оттого, что моя тетка А. П. Щепкина была любимой подругой Марии Николаевны - их связывала тесная дружба с юных лет, несмотря на то, а может быть, именно благодаря тому, что трудно было и представить себе не похожих по натуре людей, чем эти две женщины. Ермолова - глубокая, как бездонные воды, сосредоточенная, молчаливая, часто напоминавшая прекрасную статую, и Щепкина - вся смех, болтовня, оживление, песенки, кокетство. В то время было принято после трагедии или сильной драмы в конце спектакля непременно ставить веселые водевили с пением, в которых особенно была мила и грациозна Щепкина, и как водевиль сопровождал трагедию, так и в жизни часто появлялась задумчивая Мария Николаевна в сопровождении оживленной Александры Петровны.

M. Н. Ермолова в роли Марии Стюарт ('Мария Стюарт' Ф. Шиллера). 1885 год

Так вот, в первый же мой приезд в Москву я увидала Марию Николаевну вблизи и подпала под ее обаяние.

Странное чувство вызывала она у меня. Я всем существом ощущала, что она "не такая, как другие". Так впоследствии приходилось мне, например, войти в зал, где было много картин, и вдруг безошибочно узнать произведение Беато Анжелико или Леонардо да Винчи (Беато Анжелико, Леонардо да Винчи - знаменитые итальянские художники эпохи Возрождения), или в каком-нибудь заглохшем городке, вроде Толедо (Толедо - старинный город в Испании), среди убогих лачуг увидеть чудо архитектуры - собор XIII века... Так же выделялась Мария Николаевна среди других людей - выделялась, не желая и не сознавая этого, так как с ее талантом могла разве сравниться ее скромность, искренняя и глубокая.

Вся она, все, что она делала, ее жесты, слова казались мне обвеянными чем-то особенным, духовным ароматом, свойственным ей, как тонкий аромат легких духов, сопровождавший все вещи, которых касалась ее рука.

Я как сейчас помню старинные кареты, в которых развозили по домам артистов. Помню запах плесени от старой обивки кареты, иногда запах сигары, которую курил Горев, и сверх этого - духи Ермоловой. Тетя, Горев, еще какая-нибудь артистка, ехавшая тут же, - все это были обыкновенные люди, но Мария Николаевна, зябко кутавшаяся в мех своей ротонды, с глазами, таинственно мерцавшими из-под меховой шапочки в полумраке кареты, была особенная, и это особенное точно таило в себе каждое ее слово...

А Мария Николаевна в уборной - в латах и шлеме Иоанны д'Арк (Героиня трагедии Ф. Шиллера "Орлеанская дева") и с тонкой папироской, которую она нервно закуривала. Это было так странно, и вместе с тем казалось, что иначе и быть не могло - так гармоничны были все движения и жесты Ермоловой.

Или на вечерах у С. И. Кабановой, куда все стремились, чтобы хоть взглянуть на Марию Николаевну. Там она в темном платье, кутающаяся в ангорский пуховый платок и словно старающаяся быть самой незаметной из присутствующих, но тем не менее составляющая центр взглядов, интересов и стремлений...

И я, которая никогда не отличалась застенчивостью или робостью, при ней замолкала, боялась сказать что-нибудь не то: мне казалось даже в детстве, что было бы ужасно вызвать в этих прекрасных глазах выражение неодобрения; но этого не случалось - ее глаза всегда смотрели как-то поверх человека, ласково скользнув по нему, но продолжая видеть что-то свое.

М. Н. Ермолова в роли Сафо ('Сафо' Грильпарцера)

Я прожила долгую жизнь, из этой жизни много времени прошло в непосредственной близости к Марии Николаевне, но всегда - даже в последние годы ее, когда от артистки осталось только прекрасное воспоминание, - это ощущение "присутствия самого великого, что может дать дух человеческий", сохранялось у меня в полной мере. И одной из больших ценностей моей жизни является то, что я имела счастье видеть, знать и любить Ермолову.

Мне случалось слышать от артистической молодежи: "Мы все знаем, что Ермолова была великая артистка. Но мы совершенно не знаем, какой она 'была человек, чем она жила вне сцены, что ока давала окружающим и брала от них. А мы хотим любить ее не как отвлеченный образ".

Вот на это пожелание я ответила своей книгой о Марии Николаевне Ермоловой. Я очень много места отвела там ее биографии, тяжелым условиям ее детства и юности, ее легендарному дебюту, годам борьбы и трудностей и, наконец, расцвету славы, завоеванной только гением, - без интриг и компромиссов. Я много писала об ее удивительной доброте и внимании к людям, об ее вкусах, окружении, о ее страстных занятиях самообразованием, о ее величайшем мастерстве и постоянном упорном труде над своими релями.

Вкратце кое-что приведу из моей книги "О М. Н. Ермоловой".

Знаменательно было высказывание ее, что с четырех лет, как она себя помнит, в ней жила уверенность, что она будет "великой артисткой". Может показаться странным такое выражение в устах четырехлетнего ребенка, но надо принять во внимание ту среду, в которой она росла. Отец ее, скромный суфлер Малого театра, был человеком одаренным: хорошо рисовал, писал стихи, даже водевили в стихах, некоторые из них шли на сцене. Большие актеры уважали его, считались с ним. Как суфлер он был на высоте. Мария Николаевна рассказывала о нем такой случай. Как-то он суфлировал пьесу в стихах. Актер плохо знал роль и все время сигнализировал в суфлерскую будку. Вдруг Ермолов замечает, к своему ужасу, что из одной страницы суфлерского экземпляра вырван клочок и не хватает стихов, а актер делает ему отчаянные знаки... Тогда он тут же экспромтом сочинил и подал ему восемь стихотворных строк так, что публика не заметила этого.

М. Н. Ермолова. 1905 год

Когда отец возвращался из театра, он был полон впечатлений от игры "великого Щепкина", "великого Садовского", и его взволнованные рассказы рано познакомили впечатлительного ребенка с таинственным значением этих слов: "великий артист". Она понимала, что это что-то прекрасное, и бессознательно стала стремиться к нему.

Убеждение, что она будет великой артисткой, росло вместе с ней. И тогда, когда она подростком, в балетной школе, куда ее отдали "живущей", в взятом у няни черном платке декламировала товаркам "Марию Стюарт", и тогда, когда после неудачного дебюта тринадцатилетней девочкой в водевиле Самарин нашел ее неспособной и отказался заниматься с ней... Даже этот суровый приговор, так огорчивший ее отца, не смутил ее. И когда неожиданно приехала к ней Медведева и привезла ей, шестнадцатилетней ученице, главную роль в пьесе "Эмилия Галотти", она как-то не удивилась. Она словно только и ждала той минуты, когда ее позовут на подвиг, как ждала когда-то ее любимая героиня, пастушка из Дом-Реми, и так же пошла на него, ведомая не рассудком, а внутренней силой, как бы не зависящей от нее.

И ее уверенность оправдалась: она стала великой артисткой. И знала это.

Как же это совмещалось с ее всем известной скромностью?

Скромность Ермоловой была своеобразна; она просто не считала свой талант своей заслугой: она чувствовала себя его проводником - и только. Как электрический провод, по которому идет ток. Этот ток может осветить, может согреть, может и убить, но провод в этом не виноват: сила вне его воли, И Ермолова всегда отмахивалась от восторгов, от благодарностей, отказывалась от них, словно говоря: "Не мне, не мне, а тому дару, который от меня не зависит!"

Ермолова почти никогда не говорила о себе. И не писала. Она вообще писала мало, скупо. Самым близким людям - сестрам своим, дочери - писала почти всегда кратко, телеграфным стилем: сообщала существенное, спрашивала о их жизни, здоровье - ив подробности не вдавалась. Она признавалась, что не любит ни писать писем, ни читать чужих, даже переписки великих людей. Как-то в минуту откровенности она говорила своей дочери:

- Это мое несчастье, что я никак не могу выразить то, что думаю, то, что чувствую... Только на сцене это мне удается.

В силу этого она много лет жила, подавляя свои переживания. Ее личная, интимная жизнь была сложна и абсолютно замкнута. Жизнь в семье не дала ей удовлетворения: окружение ее мужа, бывавшие в доме его знакомые были чужды ей. Самым близким человеком была сестра Анна Николаевна, выдающийся педагог, передовая во всех отношениях женщина. Но, помимо сестры, круг знакомых Марии Николаевны был случайный, иногда мало подходящий к ней, но принимаемый ею в силу усталости и недостатка времени для поисков иных связей и отношений. Только встреча с доктором Срединым в Крыму, во время случайного отдыха, вдруг всколыхнула ее. Ей тогда было уже за сорок лет, но она впервые встретила человека, вполне понявшего ее и умевшего слушать - редкий дар, который все, знавшие этого замечательного человека, особенно отмечали в нем. И словно "источники отпечатались": она стала высказываться ему. В письмах к нему она отходила от своего обычного немногословия, так что эти письма, изданные впоследствии, представляют отчасти приоткрытую дверь в ее психологию и позволяют заглянуть в нее.

М. П. Лилина, О. Л. Книппер-Чехова, М. Н. Ермолова, К. С. Станиславский. 1905 год

Тех, кто хочет знать больше о фактах ее жизни, я отсылаю к своей книге; тут же, поскольку я пишу о роли театра в моей жизни, мне хочется описать, какое влияние имели на меня те пьесы, которые я видела в исполнении Ермоловой, и какие уроки на всю дальнейшую жизнь я вынесла из них в юные годы, когда особенно восприимчива душа к впечатлениям и влияниям.

Одной из первых пьес, произведших на меня глубокое впечатление, была трагедия Гуцкова (Карл Гуцков (1811 -1878) - немецкий писатель) "Уриэль Акоста".

Эту пьесу я видела впервые больше полувека тому назад. Она не состарилась: борьба благородного духа с косностью, ложью и мракобесием и в наши дни сохраняет всю свою значительность.

Ермолова играла молодую еврейку, дочь богача, просватанную, по обычаю, отцом за богатого жениха, но любящую молодого ученого, философа и смелого мыслителя Уриэля Акосту, который был ее учителем и сумел вдохнуть в нее свои мысли. Когда от Акосты требуют отречения от его убеждений и он не соглашается на это, его предают анафеме. Это был в то время - XVII век - обряд страшный, грозный и делающий человека все равно что живым мертвецом, вне закона, вне родины. Раввин произносит страшное проклятие, говорит Акосте, что отныне ни один человек не протянет ему руки помощи, если он будет погибать, никто не даст ему корки хлеба, если он будет умирать от голода, ни одна женщина не согласится с ним разделить свою жизнь - и вот в это время юная еврейка в присутствии отца, жениха, всего народа прерывает его проклятие гневным и грозным криком:

- Лжешь, раввин!

Помню ее фигуру, точно сошедшую с картины Тициана (Тициан (1489-1576) - великий итальянский живописец эпохи Возрождения), в богатом зеленом бархатном платье, волосы, увитые жемчугом, и ее мощный, как звук органа, голос...

Этот крик Юдифи звучит в моих ушах до сих пор. А тогда - он отозвался во всем моем существе, и тут я вынесла свой первый урок: что не надо бояться никого и ничего, а смело защищать свои убеждения и свою любовь, что перед этим ничто ни "законы", ни приличия, ни общественное мнение. Этот урок я сохранила на всю жизнь, согласно ему поступала и им обязана Ермоловой.

Одной из лучших ролей Ермоловой была Сафо.

Античная поэтесса Сафо, которой "голову давил холодный, без аромата, лавр" и которая захотела простой человеческой любви, а ей, великой, предпочли хорошенькую девочку.

Ермолова давала замечательный образ Сафо, той божественной Сафо, которая спустилась с пиршества богов в среду смертных, испила из чаши земной любви и искупила это добровольной смертью.

 Безумная! Зачем с высот чудесных,
 Где Аганиппе радостно журчит,
 Сошла я в этот мир? -

говорит Сафо.

 Когда бессмертные тебя избрали -
 Беги, беги сообщества людей.
 Один из двух миров избрать ты должен -
 И раз избрав - возврата нет тебе!

Когда вся гамма любви, страсти, ревности, женского оскорбленного достоинства пройдена ею, величие богини возвращается к ней, и она, перед тем как добровольно прекратить свою жизнь, в последний раз обращается к богам:

 Могучие, прославленные боги! 
 Вы щедро жизнь украсили мою. 
 Избраннице позволили своей 
 Коснуться сладкой чаши этой жизни - 
 Коснуться лишь - не пить ее до дна.. 
 Смотрите же! Покорная веленью, 
 Я ставлю этот сладкий кубок жизни...

Она стояла в это время на утесе, с золотой лирой в руках, в царственном пурпурном плаще, озаренная солнцем. И после слов:

 И я его - не пью! -

делала одно движение вперед, кидаясь с утеса, и исчезала. И невозможно было поверить, что исчезала не в волнах Эгейского моря, а просто-напросто подхваченная на тюфяк рабочими за кулисами...

Как она играла эту сцену последней беседы с "богами" (лучшее место пьесы), как она замечательно обнаруживала перед зрителями тайну одиночества человека, постигаемую им в последние минуты, когда люди уже бессильны ему что-либо дать и он может обратиться только к "богам", то есть к тем внутренним силам, которые определили его жизнь и судьбу!

М. Н. Ермолова в роли Плавутиной (Холопы' П. Гнедича). 1908 год

Вот тут я вынесла еще один урок из того, что видела:

Если художник забывает свое призвание, свой подвиг и жертвует им ради личной жизни, он свершает преступление и так или иначе должен за это понести наказание.

Я позже поняла, что эта роль была особенно близка Марии Николаевне, потому что она, когда приходила жизнь и ставила перед ней этот сладкий кубок личного счастья, поступала, как великая Сафо.

У Ермоловой был свой кодекс нравственности, почерпнутый из двух источников: из необычайно патриархальной семьи и из романтизма тех вещей, которые она играла. Это был кодекс большого благородства, с повышенной требовательностью к себе и другим, часто мешавший ей в жизни, если не совершенно неприменимый. С годами в Марии Николаевне все больше проступало это, а поворотный пункт в ее личной жизни - аналогичный тому, после которого Сафо бросилась в волны Эгейского моря, - заставил ее так же без оглядки кинуться в мистическую идею искупления, как и Сафо...

Пьеса "Сафо" дала мне, как это ни странно, канву для моей пьесы из современной мне жизни - "Барышня с фиалками", много сезонов впоследствии шедшей на сцене Александрийского и других театров. Конечно, сравнивать их нельзя, так же как нельзя сравнивать мою героиню - актрису Лесновскую - с античной поэтессой Сафо, но самое положение, коллизии (Коллизия - столкновение противоположных сил, стремлений или интересов) - все это навеяно было мне воспоминаниями юности и трагедией Сафо.

"Орлеанская дева" (Знаменитая пьеса Ф. Шиллера "Орлеанская дева" (шедшая в Малом театре в переводе В. А. Жуковского) посвящена Иоанне д'Арк - национальной героине Франции, крестьянке из деревни Дом-Реми. Во время Столетней войны Англии с Францией Иоанна, движимая патриотическим порывом, явилась в 1429 году ко двору французского короля Карла VII и возглавила ряд успешных военных операций. За освобождение Орлеана от осады прозвана Орлеанской девой. Кроме пьесы Ф. Шиллера, ей посвящено множество других художественных произведений). На этой трагедии выросло мое поколение и ей обязано, может быть, лучшими минутами художественного наслаждения за всю мою жизнь. В "Орлеанской деве" Ермолова почти не давала героической амазонки, мужественной воительницы: напротив - идеальную женственность и мистический энтузиазм. Смесь бессознательного героизма и девственной грации. Не забыть ее ответа на слова: "Ах, в наши дни чудес уж не бывает!"

- Есть чудеса!..

Не резко, не гневно на людское недоверие, но с ушедшей в себя уверенностью в своей правде и правоте. Она все время слушает свой тайный голос. Те же "силы внутренние, определяющие жизнь и судьбу человека", которые Сафо считает "богами", и для Иоанны являются "божественными". Это вера в себя, в свое дело, сообщалась слушателям: каждому казалось естественным "слепо броситься вперед за дивною пророчицею". Мне говорили юные студенты, что если бы в те минуты Ермолова позвала их со сцены - они пошли бы за ней на смерть. Когда она разрывала бутафорские цепи в башне и тряслись картонные стены, мы верили, что цепи эти железные, а стены из камня.

Ермолова давала образ нравственного величия, какой, верно, и не снился пастушке из Дом-Реми; тот, кто видел Ермолову в Иоанне д'Арк, уже не мог себе представить Иоанну другой.

Дочь Ермоловой в своей записи об Иоанне д'Арк пишет: "Образ, который давала она, был так светел, так была ясна и понятна для каждого самоотверженная любовь Иоанны к родине и к народу, что самый факт смерти ее являлся символом жизни бесчисленных масс ее сограждан, и люди уходили из театра с душой восторженной, радостной и просветленной умилением". Эти слова достаточно хорошо дают понять, какой урок вынесла я из Иоанны д'Арк, - урок любви к родине и жажды действенно служить ей, поскольку и чем позволяют силы.

Мария Стюарт (Героиня одноименной трагедии Ф. Шиллера. Ее исторический прообраз - шотландская королева Мария Стюарт (1542-1587), претендовавшая на английский престол. Восстание в Шотландии заставило ее бежать в Англию, где она была заключена королевой Елизаветой в тюрьму и впоследствии казнена) была одним из величайших созданий Ермоловой, не уступавшим Иоанне д'Арк. Этой ролью за ней окончательно была закреплена слава велико