Писатель против литературы
О, заблуждение!.. испорченный народ! Куда ни обернись - в писателе урод!
Н. П. Николев. "Самолюбивый стихотворец"
Напоминаю вам, что я - благородный человек...
Из письма И. А. Крылова Я. Б. Княжнину
1
К концу 1786 года казалось, что судьба Крылова прочно определилась. Дружба с Дмитревским, близкое знакомство с Княжниным, Плавильщиковым, а возможно, и с Державиным, Николевым и Фонвизиным, покровительство Львова, Маврина, явное благоволение Соймонова придавали молодому литератору уверенности и сулили, если не служебную, то литературную карьеру.
Крылов уже четко проявил свои политические симпатии. Однако теперь, когда он как равный намерен был войти в круг писателей, перед ним вставала еще одна, и далеко не простая, проблема: выбор позиции литературной. Вернее, литературно-общественной.
Вариантов было немного. Широко распространенный тип литератора, откровенно работавшего на правительство,- например, известный одописец Василий Петров, называвший себя с гордостью "карманным стихотворцем" Екатерины,- был Крылову враждебен. Подпирать деспотизм и крепостничество он не собирался.
Был другой стиль литературно-общественного поведения - стиль Фонвизина, когда писатель накрепко связывал себя с политической оппозицией и подчинял литературную деятельность интересам соратников. Казалось бы, для Крылова это был органичный путь. По и он не привлекал Ивана Андреевича. Очевидно, его более всего устраивала "позиция развязанных рук", когда писатель выбирал, как ему поступать в том или ином случае, отвечая лишь перед собственной совестью и публикой - читателем, зрителем. Это была позиция мудреца Калханта из "Филомелы". Это была позиция, которую в какой-то мере пытались реализовать в жизни Сумароков, Державин, Княжнин.
Но молодой максималист Крылов шел еще дальше - он стремился к полной независимости и, как мы впоследствии увидим, готов был дорого за нее платить. В 1786 году он искал и нащупывал особую позицию. И "Сочинитель в прихожей" - первый шаг на этом пути.
Дворцовая набережная. Фрагмент гравюры И. Леба с картины Ж. Лепренса 1778 года
Героиня комедии - развратная барыня Новомодова. Это наша знакомая из "Кофейницы". Но если в опере автор многое "списывал с натуры", то теперь он ни о каком жизнеподобии не заботится. Новомодова из "Сочинителя" - развратная барыня вообще, характер развратницы. Распутство - главная и, по существу, единственная ее черта, определяющая и фантасмагоричность поведения: у нее десятки любовников, которых она принимает строго по расписанию.
Формальный сюжет комедии - попытка Новомодовой выйти замуж за графа Дубового. Но сюжет развернут столь скупо и условно, что комедия кажется бессюжетной. Истинное содержание пьесы - мытарства поэта и драматурга Рифмохвата.
Рифмохват, опять же, не живой человек, а характер продажного литератора. Он тоже некий писатель вообще, который пишет: "трагедии, комедии, поэмы... рондо, баллады, сонеты, эпиграммы, сатиры". Рифмохват попадает в прихожую Новомодовой с обычной целью - поднести ее жениху графу Дубовому тетрадь с пьесой и получить за это денежное вознаграждение и покровительство. Пустяковое, казалось бы, дело. Но выясняется, что для достижения цели необходимо пройти длинный и мерзкий путь унижений и притворств. Первый человек, которого писатель встречает в прихожей,- егерь графа Андрей, как и подобает избалованному слуге большого барина, грубый и нахальный по отношению к тем, кто от него зависит.
Но оскорбительное отношение Андрея есть более простодушный вариант отношения вышестоящих к литератору, явившемуся в прихожую.
Не лучше, чем Андрей, ведет себя горничная Новомодовой Даша. Она решила во что бы то ни стало женить на себе стихотворца - он все же благородный, имеет право носить шпагу. Но она не собирается подниматься до его уровня, а хочет низвести его до собственного. Библиотеку Рифмохвата Даша рассчитывает пустить на топку камина.
Если Рифмохват в момент появления на сцене еще сохраняет какие-то остатки собственного достоинства и самоуважения, то на протяжении трех действий их из него всячески вытравляют. Андрей и Даша наперебой стараются унизить его. Развращенные дворовые копируют пороки хозяев. Даша, шантажируя Рифмохвата тем, что очернит его перед графом, заставляет несчастного поэта постоянно целовать себе руки и ползать на коленях. Ее хозяйка требует, чтобы сочинитель, у которого "в голове все девять муз с Аполлоном", писал оду ее постельной собачке. И Рифмохват - по логике ситуации - все глубже и глубже погружается в пучину позора.
Малый театр у Аничкова дворца. Гравюра по рисунку К. Сабата. 1820-е гг.
Физическому надругательству подвергается сама литература - тетрадь с пьесой попадает под карету графа Дубового. В системе комедии факт весьма символичный. Но апофеоз унижения наступает, когда вместо своего творения Рифмохват по ошибке подает графу тетрадь со списком любовников Новомодовой и перечнем полученных за распутство подарков. По существу, это вовсе не ошибка - обе тетради результат разврата, в одном случае разврата физического, в другом - духовного. Ведь и Рифмохват, служитель муз, желал получить подарки за свое падение.
В финале он кричит: "Пойду и на всех вас буду писать сатиры".
К концу комедии следующие одна за другой сцены унижения Рифмохвата вытесняют остатки основного сюжета, давно уже отошедшего на второй план. Перед нами комедия характеров, где главные персонажи вбирают в себя сюжет, определяют его своими чертами, а не пребывают в нем и не раскрываются через него. Минуя Княжнина и Николева, Крылов во многом возвращается к принципам сумароковских комедий.
Нежелание подчинить действие сюжету, то есть подчинить героев событиям, внешним обстоятельствам связано со стремлением Крылова говорить об абсолютных принципах поведения, об этике поведения вне зависимости от сегодняшних нравов общества, от сиюминутных условий существования. Речь идет о личной ответственности - в любых обстоятельствах, в любой ситуации. Речь идет об основных жизненных установках, воплощенных в героях-масках: эти установки и действуют в комедии, обличая практическую несостоятельность ложных принципов.
Ожесточенность "Сочинителя" и вызвана тем, что решались кардинальные проблемы поведения, касающиеся непосредственно самого автора, стоящего на перепутье. Ведь в это время перед ним открылась карьера. И немаловажной пружиной вероятной и близкой карьеры были отношения Крылова и "вельможи".
Соблазняла ли юного сочинителя возможность пойти по известной дороге, пользуясь услугами влиятельного генерала и платя за услуги соответствующими стихами и умеренным подобострастием?
Генерал Соймонов был типичным екатерининским вельможей - в меру просвещенным, слегка меценатствующим, знающим дистанцию между собой и безродным литератором. Он охотно покровительствовал Крылову, очевидно, ожидая от него послушания и благодарности. К тому же и сознание собственного великодушия доставляло удовольствие. Будучи очень занят, Соймонов тем не менее находил время читать крыловские пьесы. Он, видимо, готов был продвигать своего подопечного по службе. Искренне желал юноше добра, но не способен был увидеть в нем человека. Его покровительство было оскорбительно, потому что, помогая, он не умел уважать тех, кому помогал. Л. Крылов требовал уважения к себе. Прежде всего уважения.
Костюмированный бал. Литография И. и Н. Вдовичевых. Первая треть XIX в.
Не затем он шел в литературу, чтобы терпеть генеральское похлопывание по плечу и снисходительное одобрение. Путь писателя - движение к истине.
Можно думать, что молодой, резво двинувшийся в гору драматург убеждал не столько будущего зрителя, сколько себя в мерзости и пагубности всякого иного пути. Именно этим вызвана страстность "Сочинителя в прихожей": нет, уж лучше было пойти и "писать на всех вас сатиры". Так Крылов и поступил, принимая все издержки подобного решения. Он хотел быть независимым. Он считал, что литератор ни перед кем не должен гнуть спину. Что идея покровительства, меценатства - ложная и опасная идея. Таким образом, он вступал в тяжелый конфликт с устоявшейся традицией.
Определить принципы литературного поведения в то время было очень важно. Екатерина проводила весьма тонкую внутреннюю политику, и привлечение литераторов на сторону империи являлось одной из серьезных ее задач. Средства, которыми императрица пользовалась, были самыми разнообразными - от золотых табакерок до высоких чинов.
Екатерина безусловно верила в воздействие театра на умы. Поэтому она сама писала пьесы. В том же 1786 году к обычным обязанностям статс-секретаря Храповицкого прибавилось много иных трудов. Все они зафиксированы в его дневнике. Интерес к театру возник с самого начала года. Храповицкий записывал:
"Февраль. 1. Приказано мне собрать прежние комедии: "О, время" и проч.
Май. 15. Переписывал оперу "Боеславича".
16. За переписку получил благодарность. Показывали начатую оперу "Ивана Царевича". . ."
Май-июнь ушел на "Ивана Царевича". Императрица писала, Храповицкий редактировал, переписывал.
Июль тоже не пропал зря.
"Август. 7. Переписывал историческое представление, подражание Шекспиру: "Жизнь Рюрика", только первый акт <...>.
20. Переписывал 2 акт "Рюрика" <...>.
24. Переписывал 3 акт "Рюрика".
28. Переписывал 4 акт "Рюрика" <...>.
Сентябрь. 1. Переписывал 5 акт "Рюрика".
4. Не спав ночь, переписывали мои секретари два экземпляра "Рюрика". Были поправки князя Потемкнна <...>.
8. Переписывал 1 акт ,,Олега""*.
* (Храповицкий А. В. Дневник, с. 8-9.)
В октябре императрица уже пишет "Игоря", а в ноябре комедию "Расточитель", тоже подражание Шекспиру.
И. А. Крылов. Рисунок О. Кипренского. 1810-е гг.
Императрица старалась поставить драматургию себе на службу. Крылов старался объяснить, что это недопустимо.
2
Традиция русской "литературной комедии" началась не с Крылова. В 1750-х годах Сумароков написал две комедии, которые легко расшифровывались современниками как памфлеты на Тредиаковского - литературного противника автора: "Тресотипиус" и "Третейский суд". Цель Сумарокова была четкая - высмеять своего врага, показать его глупость, некомпетентность, вздорность его критики. Повод был очень конкретным, а смысловое воздействие ограниченным.
Через два десятка лет, в 1775 году, Николев написал комедию на Сумарокова - "Самолюбивый стихотворец". Комедия эта, любопытная во многих отношениях, прямо связана с крыловскими делами.
В Москве, что специально оговаривается, живет знаменитый поэт Надмен. Никак нельзя сказать, чтоб это была памфлетная фигура. Надмен талантливый поэт, это никем в комедии не оспаривается. Надмен - натура сильная, суровая, цельная. Он фанатично предан своему делу - сочинению трагедий. Его приводит в ярость порча языка. Он страшен двум категориям людей: стихотворцам, которых почитает поголовно бездарными, и подьячим, "крапивному семени". Таков был и Сумароков.
Собственно, к Надмену предъявляются только две претензии: необычайное самомнение, уравнивающее его в собственном сознании с Расином и Корнелем, и нетерпимость к другим писателям. Надмен в прекрасных стихах обличает не каких-то отдельных бездарных писак, но всю литературу, идущую ему на смену. И предъявляет ей обвинения, которым бесспорно сочувствует сам Николев.
А эти гадины. . . безумны рифмачи, Пускают в свет стихи как будто калачи. Без всякого стыда повсюду их читают. Но страннее всего, что их же почитают, Что многие глупцы в стихах такого пня Возносят похвалой, подобно как меня! За что ж? За то, что он, не ради вечной славы, Но ради гнусной мзды, забывши честны нравы И долг писателя, который и царя Не должен восхвалять, в царе пороки зря, Не постыдится ввек за деньги и уроду На красоту его писать похвальну оду, Равно бездельнику - на добрые дела Или на ум того, глупее кто осла!
Сама по себе позиция могла вызвать только уважение. Комический эффект давало лишь то обстоятельство, что в отрицании современной литературы Надмен заходил слишком далеко и утверждал:
О нравы! наконец могу ли вас исправить,
Могу ли к истине умишко ваш наставить,
Чтоб вы призналися, что только лишь Надмен
Пороков и страстей есть правильный безмен!*
* (Николев Н. П. Самолюбивый стихотворец. - В кн.: Стихотворная комедия конца XVIII - начала XIX в. М.; Л., 1964, с. 90-91.)
Максимализм и уверенность в абсолютной исключительности создавали, однако, в быту серьезные затруднения для близких Надмена. Когда жених племянницы Надмена Чеснодум, желая сделать приятное будущему тестю, сочинил и представил свою трагедию, то ему тут же было со скандалом отказано в руке Миланы. И понадобилась хитрая интрига, чтобы убедить Надмена, что истинный автор взбесившей его трагедии вовсе не Чеснодум, а петиметр Модстрих.
Бурный и вздорный характер Надмена вполне соответствовал стилю поведения Сумарокова в 1770-х годах. Желая изобразить смешные стороны его поведения, сохраняя, впрочем, уважение к личности в целом, Николев вполне преуспел в выполнении замысла. Но возникает вопрос: зачем ему это было нужно? Что было побудительным импульсом к полуосмеянию знаменитого писателя?
Можно было бы предположить, что молодой Николев, только что вступивший па драматургическое поприще, боролся против тормозящего литературный процесс влияния вчерашнего кумира, против засилия Сумарокова в театре. Но ни о каком засилии в 1775 году речи не было. Отринутый Екатериной, затравленный московским главнокомандующим Салтыковым, осмеянный публикой, Сумароков доживал дни в древней столице, глуша тоску пьянством. Вскоре он умер в нужде.
Странная, смешанная с уважением, памфлетность, неактуальность нападок на Сумарокова в тот момент заставляют думать, что не только в умирающего поэта целил Николев своей комедией. ..
У Надмена, как уже говорилось, есть племянница Милана, а у Миланы жених Чеснодум. И Чеснодум подносит Надмену трагедию.
У Сумарокова была дочь. А у дочери жених - Яков Борисович Княжнин. И Княжнин, что было широко известно, поднес Сумарокову свою трагедию "Дидона".
Сумароков принял подношение совсем не так, как Надмен. Но Николев вывернул ситуацию, и под ударом оказался именно Княжнин.
Что заставило Николева в 1775 году напасть на Княжнина, тоже не очень ясно. Но нападение шло по двум линиям. Во-первых, в пьесе все время речь идет о том, что для Чеснодума сочинение трагедий - занятие случайное, что это совершенно не его дело. В финале Надмен уговаривает будущего зятя не прикасаться к перу - "Мне б только не писал трагедий Чеснодум".
И. А. Крылов. Рисунок О. Кипренского. 1816
Но в 1775 году Княжнин и так не писал трагедий. Он был в глубоком несчастии. За два года до того, как Николев написал памфлет, Княжнина судили за растрату казенных денег, приговорили к смертной казни, потом заменили приговор лишением чинов и исключением из военной и всякой прочей службы. Тут получает новый, издевательский смысл имя Чеснодум. И когда, благословляя жениха и невесту, Надмен требовал от него: "Будь честный человек", то это звучало злым напоминанием о недавнем прошлом. И когда Надмен наставлял зятя: "Но более всего не думай быть творцом", то это выглядело пародией на хрестоматийную историю - отец русского театра благословляет преемника...
Таким образом, оказывается, что комедия высмеивала не столько погибающего Сумарокова, сколько выброшенного из литературной жизни Княжнина. Объяснить все это трудно, даже держа в памяти жестокие нравы того времени, когда литературные разногласия почти неизбежно приводили к личной вражде.
Написанная в 1775 году пьеса Николева увидела сцену только в 1781 году. К этому времени дела Княжнина поправились, он стал популярнейшим драматургом и доверенным лицом генерала Бецкого.
В 1781 году комедия была поставлена в своем первоначальном виде. Но затем - по мере изменения общественной и литературной ситуации - драматург перерабатывал и дополнял текст, усиливая антикняжнинские и антиекатерининские акценты.
В пятом действии (в первом варианте в комедии было три действия) петиметр Модстрих совершенно неожиданно заявляет: "Признаться... двор мне мил. И я иного бы... немножко... там затмил".
И все бы шло не так, как в ней идет теперь. Взъерошил бы тотчас и высших я и низших.
И далее болтливый щеголь открывает Милане и ее служанке Марине, за кого бы он, получив власть, принялся в первую очередь.
Я б этих. . . апропо, хочу спросить у вас... Я чай, вы слышали... что здесь в Москве у нас Какое-то нашлось собранье мартинистов? <...> Род... древних кабалистов... Каких-то христиан... О, ежели бы вы все знали их проказы! <...> Я сам в их секте был... всем сродно любопыство*.
* (Николев Н. П. Самолюбивый стихотворец, с. 162.)
В 1775 году действительно появилась известная книга Сен-Мартена "О заблуждениях и истине". Но до "собрания мартинистов" было еще далеко. Масонские ложи, существовавшие в Москве в середине 70-х годов, не имели прямого отношения к мартинизму. Вопрос этот стал актуален после 1779 года, когда развил энергичную деятельность переехавший в Москву Новиков.
В 1780 году Екатерина выпустила антимасонскую брошюру "Тайна противонелепого общества, открытая непричастным оному". С этого времени началась борьба правительства против масонства. И вся эта сцена, написанная Николевым уже в восьмидесятых годах, есть не что иное, как пародирование толков и сплетен в московском обществе и усилий императрицы. Открывший масонские тайны Модстрих воспринимается в связи с "Тайной противонелепого общества". Тем более, что в этом диалоге вдруг возникает на мгновение новый персонаж, чтобы опять исчезнуть. Модстрих, жалуясь на колдунов-масонов, говорит:
Модстрих. Да, чуть-чуть из меня не сделали сверчка.
Марина (смеючись). Что ж? В превращении не много было б дива.
Чудихина была вас менее счастлива.
Модстрих (поклонясь). Покорный я слуга Чудихиной твоей*.
* (Николев Н. П. Самолюбивый стихотворец, с. 164.)
Что являет собою Чудихина, которой менее повезло в общении с масонами, чем Модстриху, как не насмешливый кивок в сторону создательницы "Тайны противонелепого общества"?
Михайловский замок с площади Коннетабля. Картина Ф. Я. Алексеева. Масло. 1800
В 1781 году комедия Николева била в двух направлениях. Но реакция последовала со стороны Княжниных. А. А. Шаховской в "Летописи русского театра" писал: "При представлении сей комедии, <...> в первый раз послышался в русском театре мстящий за Сумарокова свист. Говорят, что он раздался из ложи дочери его, К. А. Княжниной, и повторился во многих местах и многими зрителями, оскорбленными поруганием отца нашего театра"*.
* (Шаховской А. А. Летопись русского театра. - Репертуар русского театра, 1840, кн. 2, с. 3.)
Но дело было уже не в Сумарокове. Николев ясно указал на истинных противников в резкой эпиграмме:
В уединение ко мне доходит слух, И оный слух не лживый, Что стихотворец мой самолюбивый Парнасских раздражил клопов и мух; Что к ним в собрание одна пристала дама, Что вышла на меня сатира, эпиграмма, И что... но время нам им, Муза, отвечать: Видь мухи-то, клопы... не лучше ли молчать? А дама?.. эта дама На мужа и себя давно уж эпиграмма*.
* (Николев Н. П. Творения. М., 1798, т. IV, с. 251.)Использовав в этих стихах строчку из монолога Надмена - "Парнас!.. драгой Парнас! к тебе ль ползут клопы?", восходящую к Сумарокову, Николев давал понять, что в данном столкновении он и покойный Сумароков в одном стане, а в "парнасские клопы и мухи" попала чета Княжниных.
Однако есть основания думать, что первый публичный удар в этой баталии нанес не Николев. В том же 1781 году, печатая в типографии Новикова "Розану и Любима", Николев предпослал пьесе письмо к издателю, исполненное негодования и ярости против литературных врагов: "По несчастию в семье не без урода и для того нередко мы видим, что молодые люди, желая приобрести имена сочинителей, приобретают их или гнусными сатирами, или пасквилями, в которых за недостатком здравого рассудка и познания в науках порицают не порок, а человека, не сочинение, а сочинителя, и что еще и того дерзновеннее, осмеливаются ругать писателей, называя их по фамилиям, переменяя токмо в оных по некоторой букве. Жалкое состояние необузданной молодости!"* Эта филиппика бьет по молодому В. В. Капнисту, опубликовавшему за год до того в журнале "Санкт-Петербургский вестник" сатиру, где высмеивался целый ряд писателей под слегка измененными фамилиями и в том числе Николев, названный Никошевым.
* (Николев Н. П. Розана и Любим. М., 1781, с. 89-90.)
Литературная ситуация в тот момент была напряженной и запутанной. Ожесточенно боровшиеся между собой литературные группировки сталкивались либо блокировались по причинам, теперь далеко не всегда понятным*. Но для нас важно, что в издании "Санкт-Петербургского вестника" деятельное участие принимал Княжнин. А одним из сторонников автора "Сорены" в Петербурге был Дмитревский. Друг Николева литератор Ф. Г. Карин, приехав в Москву из северной столицы, писал ему: "Мне много кой-чего надобно тебе сообщить от Дмитревского и о том расположении литературы, в каком осталась оная в Петербурге по мой отъезд"**.
* (Расстановка сил в этот момент прекрасно показана в статье В. П. Степанова "К истории литературных полемик XVIII в.". - В кн.: "Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1976 год". Л., 1978.)
** (Цит. по кн.: XVIII век. Сборник 3, с. 513.)
Едва ли не больше, чем самого Княжнина, Николев ненавидел Княжнину-Сумарокову. Кроме приведенной уже эпиграммы, он посвятил ей оскорбительную притчу "Мартышка". Это и неудивительно, ибо сатирические нападки на Николева и его друзей вдохновляла именно она. Литератор М. Н. Муравьев писал в мае 1781 года: "Некто Арсеньев, покровительствуемый Княжниною, трудится над несколькими сатирами против Николева, Карина..."*.
* (См.: Степанов В. П. К истории литературных полемик XVIII в. - В кн.: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1976 год. Л., 1978, с. 138.)
Русский XVIII век трудно было удивить резкостью литературной полемики и жестокостью личных выпадов. Но война Николева и его сторонников с кланом Княжниных отличалась даже по тем временам редкой ожесточенностью.
Михайловский замок с площади Коннетабля. Фрагмент
В 1787 году Николев напечатал "Самолюбивого стихотворца" в "Российском феатре". А через год на Княжниных напал Крылов. Почва для этого конфликта, как мы видели, была подготовлена традицией, но, кроме давней литературной распри, у Крылова имелись причины вполне конкретные - как личные, так и общественные.
Девятнадцатилетний драматург написал комедию-памфлет "Проказники", вызвавшую самый громкий литературно-театральный скандал последних десятилетий XVIII века. Крылов, как всегда, даже участвуя в схватке группировок, двинулся вполне оригинальным путем. Воспользовавшись некоторыми мотивами Николева, как было в случае с "Филомелой" и "Сореной", Иван Андреевич переключил проблематику "Стихотворца" в совершенно иной план.
Действие "Проказников" происходит в доме знаменитого драматурга Рифмокрада. Его жена Таратора - бездарная поэтесса, распутница и склочница, держит мужа под башмаком, изменяя ему на каждом шагу. Сам же Рифмокрад, довольно безобидный господин, занят тем, что из кусков французских трагедий лепит свои. Интрига вертится вокруг обычной для комедии того времени задачи: за кого выдать дочь Рифмокрада Прияту, за достойного юношу Милона или за глупого, трусливого и бездарного поэта Тянислова. Интрига несложна, ибо не в ней дело. Она разрешается таким же буффонадным путем, как в "Бешеной семье" или в "Сочинителе в прихожей".
"Проказники" развивали проблематику "Сочинителя". Если там показано, что бывает с литератором, решившим продавать талант, то в "Проказниках" зритель получает возможность заглянуть в мир, из которого выходят такие литераторы.
Дом Рифмокрада - литературный дом. Здесь все пишут стихи, даже доктор. Начинается действие с того, что Таратора, которую причесывает лакей Иван, сочиняет элегию своему любовнику - доктору Ланцетину, пытаясь перечислить в ней все его достоинства.
Михайловский замок. Фрагмент гравюры Г. Лори. 1804
Литературные нравы, представленные в доме Рифмокрада,- удивительное смешение европеизма, образованности и преданности ремеслу с простаковскими замашками и нравственной нечистоплотностью. Млеющая от поэтического восторга Таратора, не выпуская пера из рук, может крикнуть слуге: "Да знаешь ли ты, что я дух из тебя вымучу палками?" Из литературной дамы тут же выглядывает знакомая нам Новомодова.
Постоянный посетитель рифмокрадова дома поэт Тянислов приносит литературные сплетни. Заключаются они в том, что Рифмокрад заимствует сочинения из иностранных авторов. Литературное соперничество, литературная вражда - все кипит в рифмокрадовом доме. Но если в "Сочинителе в прихожей" Крылов трактовал проблему взаимоотношений литераторов и сильных мира сего в общем плане, то в "Проказниках" он конкретен.
Прежде всего, он рядом ясных намеков обозначает преемственность своего памфлета по отношению к "Самолюбивому стихотворцу". Николев писал, как мы помним, в ответ на возмущение Екатерины Александровны Княжниной:
А дама? .. эта дама На мужа и себя давно уж эпиграмма.
Тянислов же, когда Таратора в сердцах спрашивает его: "Что ж! не эпиграмму ль ты на меня хочешь написать?" - отвечает: "Что там в эпиграмме, где ты сама; а я еще не столь великий автор, чтобы написать эпиграмму смешнее тебя".
Далее одно из действующих лиц оказывается то племянницей, то дочерью Рифмокрада. Путаница появилась отнюдь не случайно. В рукописном варианте комедии Крылов, следуя за Николевым, назвал девушку племянницей. Но у Княжниных не было племянницы, а была дочь. Чтобы усилить сходство с прототипами, драматург, отдавая пьесу в печать, изменил характер родства. Но для сохранения преемственной связи оставил в доброй половине случаев Прияту племянницей героя.
Для современников почти за каждым персонажем пьесы стоял реальный прототип. Крылов сделал все возможное, чтобы у читателя и зрителя не возникло никаких сомнений относительно адреса памфлета. Так, Тянислов, обращаясь к доктору Лапцетину, говорит: "Vien, mon ami!" Первое слово сознательно искажено - надо: "Viens". Но дело в том, что фамилия домашнего врача Княжниных, занимавшегося, как и Ланцетин, стихотворством, - Виен. В печатном варианте восстановлена правильная форма. Хотя неизвестно Крыловым ли. Кто-то из лиц, связанных с типографией Академии, где печаталась пьеса, мог счесть ошибку случайной. Впрочем, и в этом виде каламбур не терял смысла.
В комедии есть персонаж сюжетно абсолютно лишний, но играющий важную "опознавательную" роль,- княжна Тройкина. Еще Н. И. Греч утверждал, что княжна введена с единственной целью, чтобы могла прозвучать реплика: "Так это портрет княжнин". Так было в рукописи, ходившей по рукам. В печатном тексте Крылов, очевидно, вынужден был заменить "княжнин" на "сестрин", поскольку княжна - сестра одного из героев. Но "опознавательная" роль княжны на этом, как мы ув