Взгляд со стороны
Весьма нужно, чтобы в каждом государстве поболее было мизантропов.
И. А. Крылов. "Почта духов"
Журналы и книги того времени полны "стрелами, пущенными из темноты" - личными намеками.
Виктор Шкловский. "Чулков и Левшин"
1
Предреволюционное напряжение во Франции сильнейшим образом влияло на общественную атмосферу Европы. За бурными столкновениями французских вольнодумцев с косной королевской властью следили во всех просвещенных странах. Было ясно, что приближаются какие-то события. Подземный гул нарастал постепенно. И театр, как сейсмограф, оповестил о грядущем землетрясении. История постановки "Севильского цирюльника" продемонстрировала слабость и растерянность власти. Трижды король запрещал пьесу и трижды вынужден был отступить перед общественным мнением.
Пьесы Бомарше были напечатаны в Петербурге.
Подземные толчки отдавались и в России. Уже начинали сами собой позвякивать люстры в Зимнем дворце. Приближались девяностые годы, о которых так верно сказал впоследствии Герцен: "Никогда еще человеческая грудь не была полнее надеждами, как в великую весну 90-х годов: все ждали с бьющимся сердцем чего-то необычайного, святое нетерпенье тревожило умы и заставляло самых строгих мыслителей быть мечтателями"*. Действительно, в канун великого десятилетия, в последние месяцы перед мировым переломом, перед Французской революцией, все казалось достижимым, осуществимым, самые дерзкие мечтания воспринимались как норма.
* (Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти томах. М., 1956, т. 8, с. 272.)
В феврале 1789 года отставной поручик литератор Федор Кречетов предложил петербургскому дворянству ходатайствовать перед императрицей о свободе печати и передаче цензуры Всенародно-вольно к благоденствию составленному обществу. Кречетов хотел, чтобы: "1) В пользу общую сочинения всем благожелательным людям изъявлять и издавать в свет свободно, 2) дабы разуму человеческому благоглаголание и благоделание от противоборствий совершенно освободить (дабы и самая ныне существующая цензура благоразумию в свет изглаголиться не препятствовала и в изданиях от ошибок была осмотрительнее), все книги цензурировать во всенародно-вольно к благоденствию составляющемся из всякого звания, чина и учения обществе"*. Поскольку возглавлял это общество Кречетов, то, фактически, он требовал, чтобы цензура была передана в руки ему, частному лицу. А по убеждениям он был демократ и революционер.
* (См.: Чулков Н. Ф. В. Кречетов - забытый радикальный публицист XVIII века.- В кн.: Литературное наследство. М., 1933, т. 9-10, с. 459-460.)
Вряд ли такая идея могла прийти кому-нибудь в голову в 1779 году. А в 1789 году пришла.
Радищев заканчивал "Путешествие из Петербурга в Москву", книгу, которая могла стоить ему головы. Он, однако, явно рассчитывал на другой исход.
Это выглядит безумием. Но то было благородное безумие - безумие неясных, но высоких надежд на какую-то новую, небывалую жизнь для всего человечества. Легко и весело дышалось в предвкушении великих перемен. Свободно и далеко бежало перо. И одно было ясно - надо торопиться писать, говорить, требовать. Надо было, с одной стороны, обличать, с другой - объяснять, как же всем поступать. Дело было в том, чтобы люди поняли, наконец, как нужно жить.
Руссо, едва ли не ключевая фигура эпохи, призывал: "Женщины-матери, кормите сами своих детей! Вы тогда можете возродить нас. Не отрывайте от себя детей своих - и вся наша жизнь изменится, в людях снова проснутся живые, здоровые чувства, и все уродливое и грязное исчезнет само собой. И мы объединимся тогда, и народ, государство будет сильнее"*.
* (Цит. по кн.: Коган П. Очерки по истории западноевропейских литератур. Спб., 1905, с. 289.)
Вот от чего, как казалось, зависели судьбы человечества. Казалось, что всему можно научить. И тогда все устроится "само собой".
Крупнейший русский просветитель Новиков, создатель российской оппозиционной журналистики, бесстрашный оппонент императрицы, придерживался подобной же точки зрения. Он утверждал, что первый долг родителей - научить детей почитать братьями всех вне зависимости от общественного или социального положения. Тогда для последующих поколений такое явление, как крепостное право, психологически потеряет всякие основания. Для того, чтобы наступило братство, нужно убедить людей в его необходимости и благотворности.
Дворец с конными статуями. Эскиз декорации П.-Г. Гонзага
Главным средством всеобщего перевоспитания мыслилась, конечно, литература. Форпостом ее был театр. Но поскольку для Крылова путь в театр оказался закрыт, то он выбрал в качестве поля деятельности журналистику. Журнал в тот момент был вторым по массовости и силе средством воздействия на умы.
Крылов начал издавать журнал в наэлектризованной и полной надежд атмосфере революционного кануна.
2
Некоторый профессиональный опыт у молодого журналиста уже был. В 1788 году он сотрудничал в журнале известного тогда литератора Ивана Герасимовича Рахманинова "Утренние часы". Сближение с Рахманиновым и публикации именно в его журнале определялись, конечно, не только личными симпатиями. Основой их дружбы и сотрудничества было упорное вольнодумство и стремление как можно скорее просветить головы российских читателей.
Рахманинов завел собственную типографию сразу же после знаменитого указа 1783 года, разрешившего вольное книгопечатание. И стал с неколебимой последовательностью внедрять в русскую литературу своего кумира - Вольтера. В 1784 году он уже издал "Аллегорические, философские сочинения" фернейского ниспровергателя, а на следующий год приступил к печатанию его собрания сочинений на русском языке. Его целью было перевести и опубликовать всего Вольтера. В своих "Утренних часах" он печатал также собственные переводы из французского радикала Мерсье.
Крылову импонировала решимость Рахманинова. Он почитал его как литератора и говорил впоследствии Жихареву: "Он был очень начитан, сам много переводил и мог назваться по своему времени очень хорошим литератором. Рахманинов был гораздо старее нас и, однако ж, мы были с ним друзьями"*.
* (Жихарев С. П. Записки современника. М.; Л, 1955, с. 356.)
Рахманинов предоставил в распоряжение своего младшего друга типографию. 15 декабря 1788 года в "Санкт-Петербургских ведомостях" появилось объявление: "В книжной лавке книгопродавца Миллера, состоящей в Луговой-Миллионной по № 77, раздаются безденежно печатные объявления с подробным объяснением о предмете и расположении вновь выходящего ежемесячного издания под заглавием Почта Духов, или ученая, нравственная и критическая переписка арабского философа Маликульмулька с воздушными, водяными и подземными духами, на которое началась ныне в той лавке подписка и будет продолжаться по февраль месяц будущего 1789 года".
После того как издание журнала стало реальностью, Крылов отправил письмо Соймонову и порвал с театром. Но перестав писать для театра, он стал писать о театре. Тематика "Почты духов" необыкновенно разнообразна, но театральная тема идет через весь журнал. Со страстью, волнением, негодованием, ненавистью говорит Крылов о чудном мире, от которого он отторгнут.
Корреспонденты волшебника Маликульмулька - духи или гномы - путешествуют по России, по Петербургу главным образом, и без обиняков делятся с мудрецом наблюдениями. Получив в руки журнал, Крылов начал жестоко сводить счеты с обидчиками. Первый удар пришелся по Княжнину.
Гном Буристон встречает на улице некоего "рассержанного человека", который требует, чтобы гном прочитал его челобитную на сатирика. "Государь мой,- отвечал я ему, - я не знаю ни сатиры, ни вашего дела". "О, сударь! - сказал он, - это дело требует непременного отмщения. Сатира эта написана на рогоносца, а жена моя точно доказывает, что это на меня".
Челобитная была написана стихами:
Судей собрание почтенно, Внемли пиита жалкий глас, И рассуди ты непременно С сатириком негодным нас: Он смел настроить дерзку лиру И выпустить во свет сатиру, Где он, рогатого браня, Назвал глупцом его безбожно, Жена ж моя твердит неложно, Что это пасквиль на меня. Второе, он сказал нахально, Что всем рогатым чести нет, Хотя признаться непохвально, Но это точно мой портрет. А третье, тот его рогатый, Лишь красть чужое тароватый, Не может сам писать стихов, А там весь город это скажет, И всякий стих мой то докажет, Что я и был и есть таков. Прошу ж покорно, накажите За пасквиль моего врага И впредь указом запретите Писать сатиры на рога (I, 79-80).
В "челобитной" не только издевательски пересказывалась ситуация "Проказников", но и высмеивалось дальнейшее поведение Княжнина, его попытка апеллировать к властям - "указом запретите писать сатиры". Попытка привлечь государственную силу для решения литературных распрей, очевидно, разъярила Крылова необычайно. Недаром Буристон встретил "рассержанного человека" возле здания суда, где творят безобразную пародию на правосудие. Крылов таким образом объединил Княжнина с жестокими и подлыми силами империи.
Обо всем этом Буристон сообщает в письме XII. А уже письмо XVI почти целиком посвящено театру. Буристон попадает в театр, где дают популярную трагедию. "Главный герой сей трагедии был некий островский Дон-Кишот <...>. Он был вдруг: философ, гордец и плакса; актер по смыслу слов очень изрядно поддерживал свой характер; он храбрился в тюрьме, читал на театре рассуждения тогда, когда надобно ему было что-нибудь делать; будучи простолюдином, гордился перед государем и плакал перед своею любовницею как дитя от лозы, когда она делала ему ласки, а чтоб ему чаще хлопали, то он, оборотясь к зрителям, почти при каждом стихе твердил им, что он их одноземец <...>.
Другая, то есть, его любовница, была царская дочь; она была несколько его поумнее, но столько хвалила своего любовника, как будто бы желала выйти за него без приданого <...>. Третье лицо изобразить хотело какого-то злодея. Писатель характер его заключал в словах, а не в действии. Он ничего не делал; но иногда кричал, что он всех перережет и передавит; а между тем, когда он спал на театре, то его самого удавили в седьмом действии, и осьмое доигрывается уже без него.
Наконец, четвертый, как говорят, был прекрасный характер; на нем основывалась вся трагедия; сказывают, что это был предобродетельный человек, и им окончалось зрелище; но жаль только того, что автор не выводил его на театр. Может быть, добродетельный характер был для него слишком труден" (I, 101-102).
За исключением нескольких издевательских искажений, здесь дана точная характеристика основных персонажей княжнинского "Росслава". Крылов дает убийственный пародийный пересказ, пользуясь крайне простым приемом - он игнорирует и литературную и сценическую условность, он смотрит на спектакль "естественным" внетеатральным взглядом и наивно рассказывает о том, что видит. Через сотню лет этим же приемом воспользовался Толстой, чтобы скомпрометировать оперный театр.
Издевательская критика Крыловым "Росслава" по сути восходит к неприятию княжнинского метода твердыми классицистами Дмитревским, Николевым. Они, как уже говорилось, видели в творчестве Княжнина размывание безукоризненного контура характера и идеологии, которого требовал классицизм. Их не устраивает не схематизм образов, но, напротив, чрезмерная усложненность, противоречивость.
Театральная площадь. Рисунок А. Мартынова. Начало XIX в.
В случае с "Росславом" Крылов высмеивает то, что на самом деле было сильной стороной творческой манеры Княжнина, - экспрессию, стремительную смену психологических состояний. Княжнин, которому было тесно в железных границах классицизма, старался совместить необходимую нормативность с правдоподобием движения человеческих чувств. Для Крылова последнее было совершенно неприемлемо. Сам он оживлял застывшие драматургические формы совершенно иным способом - концентрацией однолинейных характеров, исключавших прямое жизнеподобие и переводящих ситуацию в гротеск. Важную для гражданственного Княжнина и для оппозиционной части публики идеологическую сторону трагедии Крылов саркастически игнорирует. Для него все сводится здесь к навязшим в зубах клятвам в бестрепетной верности долгу, а точнее одному из враждующих государей, к ежеминутным напоминаниям о своей национальной принадлежности, к психологически неоправданной готовности умереть в любую минуту. Все это, по мнению Крылова, банально, путано и попросту не заслуживает внимания.
Крылова совершенно не удовлетворяют политические абстракции в театре. "Расиновские" трагедии Княжнина кажутся ему высокопарно-бессмысленными. Сам он ориентируется на "конкретного" Мольера. Драматургическая конкретность для него определяется необходимостью немедленно и непосредственно реагировать на сегодняшние события. Взяв в "Проказниках" за основу принцип сатиры на лица, он нагнетает соответствующие качества персонажа, пока тот не превращается в яркую "маску". Но "маску" с ясным прототипом. Этим же приемом он пользовался в своей журнальной сатире на Екатерину и ее "визирей".
Кроме всего прочего, Крылова категорически не устраивал шумный государственный патриотизм "Росслава", играющий в тот момент на руку имперскому правительству. Каково было его собственное отношение к государству, как таковому, и к российскому в частности, мы скоро увидим.
И отнюдь не безобиден и не бессмыслен сарказм последнего пассажа. Ведь персонаж с "прекрасным характером", "предобродетельный человек", который так и не появляется на сцене, - законный монарх, король Густав, ради которого Росслав совершает все свои удивительные подвиги. Крылов не только откровенно потешается над идеей "предобродетельного" государя, но выражает сомнение в способности Княжнина создать добродетельный характер. Но Княжнин был автором "Титова милосердия", написанного по желанию Екатерины. "Титово милосердие" - попытка найти компромисс между представлениями просвещенного дворянства и требованиями самодержавной императрицы.
В защиту Княжнина выступили члены "Общества друзей словесных наук", умеренные либеральные литераторы. В своем журнале "Беседующий гражданин" "друзья словесных наук" опубликовали сочинение под названием "Бредни праздного педанта": "Что ежели бы нашему брату за то деньги давали, чтоб, сидя на одном месте и ничего не делая, марать бумагу какими-нибудь головоломными затеями! Я <...> тотчас бы ударился в Сатиры; потому что они для нашего брата ученого всегда кажутся легче, да и приличнее. Похвалить-та мудрено; тут страждет собственное наше самолюбие, а разругать, что ступишь, то случай"*. "Друзья словесных наук" выступали против независимости и профессионализации литератора - недаром педант назван праздным. Они выступали против сатирического обличения. Они выступали против принципа сатиры на лица, столь любезного Крылову. На то, что речь идет именно о Крылове, его оппоненты указали совершенно недвусмысленно, включив в "Бредни" целые, очень узнаваемые фразы из "Почты духов".
* (Беседующий гражданин, 1789, № 1, с. 76-77.)
Они с полным пренебрежением отнеслись к мотивам, которые двигали автором "Проказников": "О Пасквилях я уж и не говорю,- откровенничал Педант. - Мне кажется, что нет, да вряд ли и будет кто-нибудь, кого бы я не в состоянии был разругать для своего честолюбия или в удовольствие того, на чей щет иногда пообедаешь"*. Тут прямое указание на театральное соперничество Княжнина и Крылова и, что любопытно, на групповую вражду, на высоких покровителей Крылова.
* (Беседующий гражданин, 1789, № 1, с. 83.)
Относительно сатиры на лица "друзья" высказывались весьма недвусмысленно: "Если бы осмеивание по крайней мере довольствовалось распространением мрака на дарования! Ежели бы оно понося Сочинителя, почтило Человека, хотя столько, чтобы щадило в нем самое драгоценнейшее, его честь! Но что видим!.. Уже нравы наши бесчестятся ругательными сочинениями"*.
* (Беседующий гражданин, 1789, № 1, с. 165.)
Нападению "друзей словесных наук" на Крылова в отместку за "Проказников" сопутствовало существенное обстоятельство. И "Беседующий гражданин", и "Почта духов" печатались в одной типографии - у Рахманинова. "Бредни праздного Педанта" опубликованы в первом, январском номере "Гражданина". А цитируются в "Бреднях" фразы тоже из первого номера "Почты". Стало быть, воспользовавшись присутствием в типографии, "друзья" ознакомились с текстом враждебного журнала и использовали его.
Рахманинову пришлось выбирать между "друзьями словесных наук" и своим молодым другом. Рахманинов выбрал Крылова. Издание "Беседующего гражданина" перешло в другую типографию. Крылов ответил ударом на удар. В XXX письме "Почты" гном Зор, вспоминая прежние времена, во время прогулки по книжным лавкам Петербурга говорит: "Тогда не приносили стыда ученому свету Бабушкины выдумки, Бредящий мещанин и изданные в четверку без правил краденные сочинения Рифмокрада, которыми завалены ныне все книжные лавки и которые продаются нередко на вес для разносчиков на обертку овощей" (I, 171).
"Бредящий мещанин" - издевательски переиначенное название "Беседующего гражданина". И поставлен журнал в своеобразном ряду. "Бабушкины выдумки" - "Сказки бабушки" С. Друковцова, развлекательное чтение. А "краденные сочинения Рифмокрада" - вышедшее незадолго перед тем собрание сочинений Княжнина. И далее, презрительно отмахнувшись от оппонентов, Крылов снова со всей едкостью обрушился на Княжнина, доказывая, что никакие заступники, кто бы они ни были - генерал Соймонов или либеральные литераторы,- не спасут его.
"Когда я рассуждал таким образом над увесистыми сочинениями сего прилежного автора, тогда подошел ко мне малорослый и сухощавый человек".
Малорослость и худощавость персонажа имеет здесь опознавательное значение, - как правило, в "Почте духов" отсутствуют приметы внешности. Речь идет о Павле Юрьевиче Львове, одном из основателей "Общества друзей словесных наук" и деятельном его члене. За малый рост Львова называли Миниатюркин.
"Что вы думаете, - сказал он мне,- о сем великом авторе?" - "А я думал, - отвечал я ему, - что я держу в руках не хорошие сочинения, а худые переводы".- "О, государь мой! Так вы, конечно, не слыхали, как его хвалят за его столом, чему я сам бывал очевидным свидетелем; я слышал, что он недавно очень хорошо написал трагедию, в которой разругал прекрасно не помню какого-то святого". (Намек на трагедию "Владимир и Ярополк", о которой позже пренебрежительно отозвался Дмитревский.)
"Эту трагедию больше делал Расин, нежели он, - сказал подошедший к нам один из покупщиков старых книг. - Возьмите,- продолжал он, - Расинову Андромаху: вы увидите, что здешняя не что иное, как слабый перевод <...>" - "Вы очень злы, государь мой! - возразил защитник бранчливого автора, - когда поносите сочинителя, привлекающего дарованиями своими к себе в дом множество обожателей своего пера".
"О, этому я охотно верю, - говорил противник Рифмокрада, - что у него бывает много гостей, но кто захочет, тот может видеть, что сему не дарования его, а его повар и гостеприимная жена причиною <...>. По моему мнению, не можно ставить себя в число первых писателей тому, о ком это говорят такие люди, которые не имея чем заплатить трактирщику за обед, ищут оного у вельможи или у стихотворца и расплачиваются обыкновенно за него пустыми восклицаниями и похвалами хозяину. С другой стороны, и жена его расплачивается, как может, с гостями, которые, имея гибкий язык, ищут на счет его всем на свете попользоваться, но, отними у сего парнасского идола его жену, то треть обожателей его исчезнет, отними повара, тогда и достальные две трети пропадут" (I, 171-172).
А. Л. Нарышкин. Рисунок О. Кипренского. Начало XIX
Кроме знакомых по "Проказникам" мотивов - литературное воровство, распутная жена - здесь появляются некие новые моменты. Во-первых, отталкиваясь от обвинения оппонентов, Крылов рисует принципиально новую ситуацию: Рифмокрад, литератор, настолько внутренне зависим от своих хозяев, что копирует их отношение к культуре. Как вельможа-меценат, презирающий писателя, но подкармливающий его и пользующийся его услугами, он, Рифмокрад, окружает себя прихлебателями, раздувающими его известность. Рифмокрад - Княжнин, разыгрывающий вельможу от литературы, решительно исключается Крыловым из числа независимых мудрецов, проповедников истины, подлинных литераторов.
И, во-вторых, впервые здесь заходит речь о клаке - домашней и театральной, как средстве литературной борьбы и карьеры. Противник Рифмокрада, дразня маленького и тощего человека - Львова, читает такие стихи:
Ко славе множество имеем мы путей. Гомер хвалить себя умел весь свет заставить; А Рифмокрад, чтобы верней себя прославить, Нажил себе жену, а женушка детей, Которы в зрелищах, и кстате и не кстате, В ладони хлопая, кричат согласно: тяте! Но сколь немного жен есть верных знает свет; Не на Лукрецию и наш нашел поэт. Он видит это сам. Поступки Тараторы Между приятелей ее заводят ссоры (I, 172).
И далее Крылов утверждает: слава Рифмокрада - Княжнина дутая, успех на театре создают его собственные дети и любовники его жены. Защитник Рифмокрада не выдерживает такого поношения. Начинается драка, которая заканчивается унизительным поражением субтильного воителя; он оказывается погребенным под грудами сочинений своего кумира. Это не только насмешка, но и злое предупреждение.
А заканчивается XXX письмо так: "Страсть к стихотворству здесь сильнее, нежели в других местах, но страсти к истине и к красотам очень мало в сочинителях, оттого-то здесь нет хороших книг, но множество лавок завалены бреднями худых стихотворцев" (I, 174). Это почти дословное повторение филиппик из "Самолюбивого стихотворца" Николева.
3
Борьба против Княжнина и его сторонников была отнюдь не единственной театральной темой "Почты". Крылов четко формулирует отношение к основным сторонам театральной жизни. Ему это легко было сделать, ибо стоял он теперь вне театра.
Он пытается проанализировать особенности актерской профессии и высказывает ряд интересных соображений. По Крылову, сила актера заключается в том, что его личные качества не имеют отношения к результату его деятельности. Он может быть дурным человеком, но с успехом играть роли благородных людей и тем приносить пользу. Актер живет двумя жизнями, и частная его жизнь ни на кого не влияет по причине социальной незначительности своей, но в профессиональной жизни он выполняет высокую миссию. Молодой актер говорит гному Буристону: "И самая низость сего звания полезна для того, что поведение комедианта не берется в пример <...>. Комедиант не имеет случая сделать несправедливого суда; угнетать каким-нибудь откупом целый город <...>. Вся власть его ограничивается только тем, что изображает на театре пороки. Он может поправить те части злоупотребления, до которых не достигают законы и которые более вреда и разорения приносят государству, нежели самые хищные откупщики" (I, 99-100).
Актер, по Крылову, ничего не навязывает публике. Слушать или не слушать актера - добровольный выбор зрителей. Актер и весь мир театра с его системой духовного, а не физического воздействия противопоставляется государству с его грубой силой и стремлением навязать собственные ценности. Актер, как властитель дум, решительно и ядовито противопоставляется властителю-вельможе, фавориту.
Куда менее высокого мнения автор "Почты" об актрисах. "Хитрость и притворство - наилучшие дарования театральных девок; они притворною наружностию очень искусно умеют прикрывать жадность свою к корыстолюбию. Те, которые многими опытами знают их хитрость, не даются им в обман и не верят притворному их постоянству; но многие неопытные молодые люди и легковерные, ослепленные ими старики часто попадаются в их сети" (I, 117). И далее идет на нескольких страницах подробное описание уловок, которыми пользуются "театральные девки".
Жестокая страстность, с которой обличается непостоянство актрис, заставляет подозревать здесь печальный личный опыт автора. Молодой, жадный к жизни, темпераментный Крылов все эти годы провел в актерской среде. И, очевидно, любовный его опыт был не идилличен. Во всяком случае, филиппика против "театральных девок" дает биографу драматурга материал для психологического анализа.
Весьма критически относится автор "Почты" и к значительной части публики. Отправившись в столичный театр в сопровождении господина Старомысла (несомненный намек на Стародума), один из духов наблюдает там картину, сильно напоминающую состояние театральной публики еще сумароковских времен: "Между театром и партерами на довольно пространной площадке стояла толпа мужчин, из которых очень немногие, подвинувшись ближе к театру, занималися зрением пиесы, а большая часть, расхаживая взад и вперед, заглядывали в глаза женщинам, сидящим в партерах, и разговаривали между собою так крепко, что от их разговоров совсем неслышно было речей актеров, представляющих на театре" (I, 115).
Взглянув на театр со стороны, журналист Крылов ясно увидел существенный разрыв между высокой задачей театра и его реальным состоянием, разрыв между духовным уровнем просвещенной части публики и основной массой зрителей. Но осознание этих несоответствий вовсе не привело Крылова к выводу о непригодности театра как орудия воздействия на судьбу страны. Деятельный, конкретно мыслящий писатель считал, что театр надо улучшать, а публику перевоспитывать дальше.
Дворцовая набережная у Эрмитажного театра. Фрагмент акварели К. Беггрова. 1820-е гг.
И он последовательно занимался этим в "Почте духов". Он осудил нравы "театральных девок", высмеял зрителей, которые приходят в театр, чтобы покрасоваться и поболтать, он попытался доказать бессмысленность абстрактной, по его мнению, идеологии княжнинских трагедий. Мысли о театре проходят в журнале крупным пунктиром. И в одном из последних писем речь пошла о комической опере.
Этому предшествует, однако, многозначительная преамбула. Гном Зор, оправдывая интерес к театру, пишет волшебнику Маликульмульку: "Вот, скажешь ты, смешное желание прыгать из государства в государство и из театра в театр, только для того, чтобы видеть новое театральное зрелище, которое, может быть, не стоит того, чтобы заняться им два часа, и переноситься несколько тысяч верст за тем, чтобы после бранить автора, дерзнувшего навести ужасную зевоту вдруг тысячам двум народу за наличные их деньги! Все это может статься, а особливо в такие времена, когда театр сделался не училищем нравов, но их развращением; однако выслушай мое оправдание: оно не в ином чем состоит, как в дошедшем до меня описании сего государства" (I, 246).
Далее идет стихотворение, которое считается похвальной одой Екатерине, написанной с дипломатическими целями, а на самом деле есть злейшая пародия на подобные оды. Как явствует из предыдущего текста, ода - описание успехов екатерининской империи, рассчитанное на иноземцев. Но автор "Почты" последовательно опровергает каждую строчку оды, и дифирамб превращается в свою противоположность. Крылов показывает, насколько обычные славословия, расхожие представления европейцев о Екатерине не соответствуют действительности.
В оде говорится и о театре:
Расправа есть и шалунам, Театры глупых учат там (I, 246).
И затем идет описание театрального представления, из которого ясно, что ничему такой театр научить не может и не старается.
Прибегнув к уже знакомому нам приему наивного описания, Крылов высмеял комическую оперу в ее развлекательной разновидности. Он не против этого жанра, но он против бессмысленности и легкомыслия.
Но дело было не только в дискредитации определенного типа комической оперы. Крылов никогда не ставил перед собой частные задачи. За издевательским описанием спектакля петербургского императорского театра следует многозначный в теоретическом и биографическом плане диалог Зора с одним из зрителей.
"Театр,- говорил я ему,- есть училище нравов, зеркало страстей, суд заблуждений и игра разума, но здесь ничего этого не видно <...>".
"Ах! сударь,- сказал мне мой сосед,- все ваши слова справедливы; добрый вкус у всех просвещенных народов один, а глупое никакому рассуди