Сражения не кончаются

Пушкинский театр поглощал Анну Алексеевну целиком, поэтому потеря его казалась концом жизни. Привыкнув ощущать себя "гражданским деятелем", она остро чувствовала пустоту и никчемность своего существования. Многолетняя напряженная работа выработала четкий темп, необходимость всюду успевать создала привычку рассчитывать каждую минуту, ответственность за театр и людей породила умение быстро решать и действовать. В периоды, когда приходилось ставить, кроить, гримировать, искать пьесы и делать тысячи других дел, когда актеры ссорились и влюблялись, Бурлак пил, а Немирова отказывалась от ролей, Анна Алексеевна очень уставала от бесчисленных проблем и конфликтов и мечтала о нескольких днях покоя. Но и тогда она понимала, что покой - не ее стихия, слишком деятельна и энергична она была, а теперь, когда времени появилось в избытке,- тяготилась и обрадовалась бы любой, самой черной работе. Был бы в ней только настоящий смысл. Заменить Пушкинский театр могло только какое-либо новое дело, но об этом нечего было и думать. И средств не хватало, и, главное, обстановка в стране изменилась. Бренко начинала во время революционной ситуации. На гребне этой волны ее театр поднялся и набрал силу, позволившую ему продержаться на прежнем уровне, когда волна уже схлынула. Но с лета 1881 года охранительные тенденции становятся официальным курсом правительства. Стараниями К. П. Победоносцева и М. Н. Каткова, графа Д. А. Толстого и Е. М. Феоктистова закрываются "Голос" и "Отечественные записки", сжигаются в типографии "История новейшей литературы" С. А. Венгерова и несколько переводных книг, берутся на заметку как неблагонадежные передовые русские писатели - Л. Н. Толстой, М. Е. Салтыков-Щедрин, А. П. Чехов, В. М. Гаршин, В. Г. Короленко. "Неодолимый страх" становится орудием реакции. В этой обстановке Бренко не может найти места. Знакомые, изредка навещающие ее в тесной квартирке, куда пришлось переехать, рассказывают о новых арестах и репрессиях и, как сговорившись, дают все те же советы: все забыть, жить, как все, главное - успокоиться. Но именно это ей не было дано.

Да и о каком покое могла идти речь, когда отношения в семье накалялись все больше: с матерью Анна Алексеевна никогда не была близка, а с годами отчуждение усилилось. В воспоминаниях, касающихся "взрослой" жизни, Бренко не отводит ей места и лишь раз, мимоходом, замечает, что не прислушивалась к речам матери, так как та была скупа и подозрительна. Эти черты вместе с ее ограниченностью и въедливой манерой всех поучать и воспитывать делали общение дочери с матерью безрадостным. Но эти же трудно переносимые свойства характера матери освобождали Анну Алексеевну от забот о доме: дети были ухожены, а прислуга вымуштрована. Младший сын, Володя, требовал пока только ухода, а старший, Жозя, ее непреходящая боль, нуждался прежде всего в хороших условиях и постоянной медицинской помощи. Оставался муж. Осип Яковлевич прекрасно играл, его сочинения исполнялись в концертном зале, а написанные им статьи и книга высоко ценились знатоками. Он был изрядно занят обязанностями поверенного, еще больше музыкой - чужой и собственной, а в промежутках между службой и увлечениями проводил вечера за карточным столом. Несдержанный по характеру, он часто оказывался во власти настроений и неуправляемых порывов, и Анне Алексеевне иногда казался еще одним, третьим ребенком, нуждающимся в ее помощи и защите. Отношение к нему, как писала она позже, было скорее "родственным". Мудрено ли, что домой ее не особенно тянуло?

Существует печальная статистика, утверждающая, что в искусстве чаще всего добиваются успеха не слишком счастливые Люди, женщины - особенно. Разумеется, все это относительно. Но что касается такой личности, как Анна Алексеевна Бренко, это наблюдение совершенно справедливо.

И в эти годы, и позже Бренко не могла и не хотела ограничить свою жизнь только семейными интересами, по темпераменту и убеждениям она и в самом деле была гражданским деятелем, но если предположить, что рядом с ней был бы не Левенсон, а с юности любимый ею Баранович, вряд ли смогла бы она полностью, по собственному ее выражению, "забыть свою личную жизнь". Перед мужем Анна Алексеевна и в самом деле была виновата. Она взяла все, что могла: его любовь, преданность, право бесконтрольно тратить его деньги - и ничего не дала взамен. Все ее чувства, мысли, заботы были отданы театру.

Теперь вина обернулась настоящей бедой. Как только выяснилось, что все семейные деньги полностью потрачены, что кроме этого имеется еще огромный долг, обстановка дома стала невыносимой. "Этот долг,- писала Бренко,- был мой дамоклов меч... Я знала, что... причинила мужу много страданий, я наказана была уничтожением какого бы то ни было чувства с его стороны ко мне". Близкий человек стал чужим, он то обреченно молчал, то разражался упреками, мать пилила, не оставляя ни на минуту, родня подсчитывала убытки. Сил как-то противостоять этому уже не было. Решила покончить с собой и, ликвидировав все театральные дела, Анна Алексеевна прямо из театра взяла извозчика и поехала в Петровско-Разумовское - топиться в пруду. Михаил Васильевич Карнеев, видя, в каком состоянии она садилась в пролетку, поехал следом, побежал за ней по парку и, к счастью, успел: с трудом оттащил от пруда, дал выплакаться и в три часа ночи привез домой. Плача, она вспоминала не только сам факт разорения и ликвидации театра, но и горькие обиды: на Корша, отказавшегося отсрочить вексель, на адвоката Плевако, обещавшего в долг двадцать пять тысяч, но поверившего наговорам Корша и давшего только десять, на других людей, казавшихся близкими и оставивших ее одну в самый трагический момент. Нет, не отпускал ее Пушкинский театр.

Обида жгла невыносимо. О ней хотелось рассказать, причем так, чтобы услышали сразу многие. Осенью 1882 года Анна Алексеевна начинает писать пьесу. Днем и ночью, почти не отрываясь в течение месяца, она создает произведение, которое идет в театре и пользуется успехом. В названии "Современный люд" таится намек на тех, кто ее окружает.

В пьесе рассказывается о том, как негодяй ростовщик Швабрин вместе со своим зятем разорил порядочного и доброго человека (его фамилия Хорошев говорит сама за себя), открывшего небольшой завод, чтоб дать работу голодным людям. В борьбе вокруг завода используется все, с чем только что столкнулась Бренко: и вексель, который отказываются переписать, и газетная - за взятку - клевета, лишившая Хорошева кредита, и рабочие, которые, поверив насквозь лживой статейке, отказываются работать. Аналогии напрашиваются на каждом шагу. Зина, жена Хорошева, пытается занять денег и спасти завод. Она не сомневается, что ей дадут в долг,- ведь она всем помогала, пристраивала рабочих, учила детей. Но никто не хочет помочь, и она горько рыдает, увидев, что оставлена всеми. Дело погублено. Пристав описывает мебель, в доме все заложено - нет ни денег, ни одежды, ни хлеба, более того, Хорошева обвинили в преступлении, на которое он просто не способен. Зина утешает мужа, и за ее словами так явно стоит автор, что здесь уже не просто аналогия, а крик от себя в зрительный зал, где сидят люди, так или иначе причастные к ее судьбе и судьбе ее театра: "Я не так смотрю на всю нашу теперешнюю нищету... я все-таки чувствую, что мы выше их всех головой. Их дело временное, для себя, а наше дело общее, вечное, человеческое!.. Мы все отдали на дело, которое должно было быть полезным и общим... Об рабочих разные Швабрины как о скотах думают. Я хотела напомнить, что они такие же люди, как и мы. В чем же наша вина? Ведь все насущная нужда. Верь, милый, верь, что все лучшие люди на нашей стороне".

Если в жизни против цинизма и хищничества своих врагов она была бессильна, в пьесе их судьба была в ее руках, и она распорядилась ею по справедливости. Швабрин погибает ("копил деньги, наживал, грабил бедных, ворочал сотнями тысяч и из-за чего погиб? Свои же, от жадности береженные и холеные лошади разнесли!"), зять его разоряется, добрые люди получают и деньги и признание, и пьеса завершается совсем уже бодрым выводом: "Не всегда зло в жизни торжествует. Нужно только терпение и энергия!"

Терпение и энергия. Может быть, именно в этих двух словах и заключается тайна необычайной стойкости Бренко, столько раз дававшей ей силы подниматься на ноги после сокрушительных ударов судьбы?

25 апреля 1883 года пьеса шла в Малом театре. В ней были заняты Правдин, Горев, Южин, Рыбаков и совсем уже старый Живокини. По свидетельству "Музыкального и театрального вестника", автора вызывали трижды, а актеров много раз. На спектакль откликнулся и журнал "Искусство", сообщивший, что "живые и бойкие, правда, несколько растянутые сцены обличают в авторе несомненное дарование. Есть неопытность, но автор явно соприкасался со средой, из которой взяты герои". Далее говорилось, что в пьесе показаны "мироеды земли русской" и что образы "целиком вырваны из жизни и дают богатый материал исполнителю".

Бренко писала и в последующие годы. Другие ее пьесы тоже шли на сцене, но, пожалуй, этой стороне своей деятельности она придавала слишком большое значение. Несколько пьес, рассказ, письма, автобиография, почти четыреста страниц воспоминаний, уставы и программы учебных заведений, многочисленные, составленные в разные годы, документы не оставляют сомнений в том, что ярким литературным дарованием Анна Алексеевна не обладала. Все написано четко, иногда излишне прямолинейно, всегда с точным знанием предмета, но язык Бренко недостаточно богат и гибок, у нее нет того чувства слова, которое у человека талантливого делает выразительными и емкими даже самые обычные фразы. Написанное Бренко имеет ценность не как художественное произведение, а как примета времени и факт ее биографии, тем более что в эти годы и писала она с вполне конкретной целью: то рассказать о причинах краха Пушкинского театра, то объяснить собственные действия и поступки.

Занятия драматургией пробудили новый интерес к жизни, но едва пробившиеся сквозь толщу отчаяния тоненькие ростки начали набирать силу, обрушились новые, на этот раз семейные беды. Летом 1884 года Анна Алексеевна сняла дачу под Владимиром. С городом детства были связаны воспоминания о Барановиче, любовь к которому жила все годы где-то в глубине сердца, иногда согревая, чаще приводя в отчаяние. Его уже не было в живых, но в городе жила его жена Катя с детьми

и, по слухам, очень нуждалась. Бренко навестила их и начала опекать детей, особенно четырнадцатилетнюю Ольгу, любимицу отца, для которой Анна Алексеевна, по собственным ее словам, "в память о нем готова была сделать все". Она пригласила детей на дачу, а когда лето кончилось, взяла Ольгу к себе в Москву и устроила в консерваторию. Анна Алексеевна прекрасно шила. У нее дочерей не было, и она с радостью переделывала на Ольгу свои платья. Вскоре мать стала плохо говорить об Ольге, позже осторожно начала намекать и кормилица, но Анна Алексеевна отмахивалась от нелепых слухов, пока муж не сообщил ей, что они с Ольгой любят друг друга и ему необходим развод, причем такой, где всю вину она возьмет на себя, а он, как пострадавшая сторона, получит право вторично жениться. Левенсону было тогда сорок пять лет, Ольге - шестнадцать.

Следующие месяцы остались в памяти как непрерывный, ни на минуту не отпускающий кошмар. Ольга, поддерживаемая своей матерью, грозила, если Левенсон немедленно не женится на ней, выйти замуж за другого. Левенсон требовал развода и прямо называл его компенсацией за разорение и Пушкинский театр. Он устраивал шумные скандалы. Позже поставил новое условие: при скором разводе он будет давать на содержание детей три тысячи в месяц (уход за старшим, больным, стоил дорого), при промедлении - просто уедет с Ольгой за границу и помогать семье не будет. Дом был открытым, в нем всегда кто-то гостил, а постоянно жили три бедные девушки - дальние родственницы, которых надо было одевать, кормить и учить. После уплаты части долгов денег не осталось совсем. Летом 1885 года дети заболели скарлатиной, а сама Анна Алексеевна - воспалением брюшины. У старшего участились припадки, и он так буйствовал, что его приходилось связывать. Мудрено ли, что в дни, когда, по словам Анны Алексеевны, у нее "было отнято все земное", она начала ходить в церковь и заниматься спиритизмом. "Я человеческой помощи не ждала,- писала Бренко,- да и неоткуда было ждать ее... мое горе всем было чуждо". Результатом увлечения религией было смирение и отношение к Левенсону, как к слабому, нуждающемуся в помощи человеку. Но ему нужен был реальный развод, добиться разрешения на него можно было только в Петербурге, и осенью 1885 года он настоял на отъезде.

Бренко приехала туда с пятнадцатью рублями. Начала закладывать вещи. Дело о разводе тянулось с сентября по февраль. Ольга грозила уходом, Левен-сон - самоубийством, он нервничал и по каждому поводу вызывал Анну Алексеевну в Москву. Некоторые из его телеграмм сохранились, и сейчас трудно поверить, что посылал их взрослый, одаренный и неглупый человек. И она летела в Москву, улаживала, утешала, спасала. В семье она оказалась самой сильной, все брала на себя и, даже не бывая дома, в сущности, отвечала за все.

В Петербурге, оставшись без гроша, Бренко обратилась к графу И. И. Воронцову-Дашкову с просьбой о зачислении ее в качестве актрисы в Александрийский театр. Вот когда она пожалела о том, что стеснялась брать себе роли в Пушкинском театре и воспринималась другими как антрепренерша, а не актриса. Тем не менее осенью 1885 года газеты сообщили, что "состав русской драматической труппы пополнился еще одной артисткой - г-жой Бренко, приглашенной на оклад в 1200 р.". Это был ее годовой заработок, но дело было даже не в сумме (столько в Пушкинском театре некоторые актеры зарабатывали в месяц), а в том, что ролей ей попросту не давали и за два года пребывания в театре с сентября 1885-го по сентябрь 1887-го ей удалось выйти на сцену всего один раз, заменяя в спектакле "Грех да беда..." заболевшую П. Стрепетову.

В своих воспоминаниях Бренко прямо называет виновником этого положения А. А. Потехина, который мстил ей за то, что его дочь не получала ролей в Пушкинском театре. Тогда Бренко ничего не могла сделать: Раиса Потехина была слабой актрисой, и даже деликатный Писарев отказывался с ней играть. Потехин открыто возмущался, писал требовательные письма, и по его просьбе Островский приехал в театр просить, чтоб дочери известного драматурга начали, наконец, давать главные роли. Положение спас Андреев-Бурлак, предложивший дать Потехиной роль Катерины в "Грозе". Островский испугался, замахал руками, закричал, что она загубит спектакль, и от заступничества отказался.

Но обида у Потехина осталась, и он, обретя силу, сводил счеты. Он помешал Бренко остаться в Малом театре, настроил против нее Всеволожского, он же не давал ей работать на петербургской сцене. Каждые две недели являлась к нему Анна Алексеевна и слышала одно и то же: "Ну, уж извините, пока для вас работы нет". И выступление в любимой роли заболевшей Стрепетовой было рассчитано на скандальный провал Бренко, но ее вызывали во время действия и шесть раз после спектакля. Писарев и другие актеры поздравляли, а Потехин больше на сцену ее так и не выпустил. Через два года ее уволили за ненадобностью. "Я была вытеснена произволом временщиков",-писала Бренко. Одновременно с ней были уволены старый актер и бутафор, обоим совсем немного оставалось до пенсии. Бутафор покончил с собой. Всех уволили для сокращения расходов, а через месяц, как вспоминает Бренко, Всеволожский прибавил к жалованью себе и Погожеву как раз ту сумму, которую получали все трое. Так завершилось безрадостное пребывание на казенной сцене. Иронизируя по поводу странного отношения театра к некоторым актерам, газеты тут же подсчитали, что за единственное выступление Бренко получила 2400 рублей - больше, чем получали Стрепетова или Савина.

Опять надо было как-то выходить из положения. Однажды, когда совсем не стало денег, Бренко сказала, что ее сыновья жили бы лучше, если б она всю жизнь не опекала тех, кому было совсем плохо. У нее и в самом деле, помимо родственниц, долго жил совсем уже старый Якушкин, потом оставшаяся без места актриса Сладецкая, с которой они никогда не выходили из дому вместе, так как шубу Анны Алексеевны носили по очереди. Бренко умела нерасчетливо отдавать все, но в самые горькие минуты и ей приходили на помощь.

Когда Анна Алексеевна поступила на Александрийскую сцену, к больному сыну пришлось взять сиделку. Вскоре она стала самым близким для всей семьи человеком, и в "Воспоминаниях" Бренко с восхищением рассказала об этой удивительной женщине. Катерина Яковлевна Сбукорева во время Севастопольской кампании жила в Бахчисарае. Она видела, как раненые солдаты приползают к домам, как, изнемогая от голода и жажды, сосут корни растений. На все деньги, какие были в семье, она наняла мужиков. Они подбирали раненых, она их выхаживала. Так дом ее стал госпиталем. Чтоб хватило на еду, бинты, лекарства, она заложила все вещи, серебро, даже ризы с образов. Выходив тех, кто попал к ней, ушла на войну, под пулями подбирала раненых. За храбрость получила несколько орденов, в том числе - святого Георгия. Последние годы жила в Гатчине, была сестрою милосердия кирасирского полка. Она-то и забрала к себе Анну Алексеевну с сыновьями, лето они прожили у нее. Когда Катерина Яковлевна умерла, родные были далеко, с трудом удалось собрать нужную сумму на похороны, часть дал полк. За гробом шел денщик, на бархатных подушках несли ордена, никто не верил, что хоронят женщину. Для Бренко эта смерть была еще одним тяжелым ударом. Они были не только очень близки, но и похожи - самоотверженностью, энергией, решительностью, чертами тем более удивительными в государстве, где женщина законом отстранялась от учебы, работы, общественной жизни, была лишена равенства в семье. После похорон Анна Алексеевна с детьми вернулась в Петербург. Младший сын, Володя, теперь не только учился, но и жил в гимназии. Старшего, Жозю, нельзя было оставить одного ни на минуту, так что о работе нечего было и думать.

Все следующие годы Бренко нуждалась в самом необходимом, жила в гостиничных номерах или меблированных комнатах, занимая у случайных соседей по рублю, чтобы хоть как-то накормить детей, и радовалась, если удавалось купить немного чая и керосина. И опять в самые отчаянные минуты, когда казалось, что жить не только не на что, но и незачем, пришла помощь, неожиданная, как в старых сказках, где добрый волшебник появляется точно в полночь, чтоб отблагодарить за подаренное ему когда-то человеческое тепло. На этот раз волшебником оказался Владимир Алексеевич Гиляровский. Он не мог забыть, как десять лет назад в пасхальный вечер пришел по шпалам в Москву без денег, без вещей, в вылинявшей розовой ситцевой рубахе, в рваном кафтане и случайно у Благовещенского собора наткнулся на празднично одетых актеров Пушкинского театра. Увидев, как Писарев расцеловался с "грязным рабочим", Бренко зазвала его к себе на общий торжественный ужин, предложила работу и жилье в театре и, на минутку отведя в свою комнату, дала - в счет будущего жалованья - десять рублей, о которых, конечно, никогда больше не вспоминала. Сейчас, стороной узнав, как страшно она бедствует, Гиляровский разыскал ее. Бренко писала, что в пасхальный вечер в каком-то тупом отчаянии сидела она в холодной комнате, не зажигая света, ни на что больше не надеясь. Больного сына отправила на время к сестре. Было так пусто и одиноко, что казалось - жизнь остановилась. И вдруг, почти в двенадцать ночи, послышались быстрые шаги, дверь распахнулась и раздался знакомый голос: "Помните, Анна Алексеевна, десять лет назад вы угощали меня ужином. А теперь я пришел вас угощать, чем могу... А вот и те десять рублей, которые вы мне дали в вашей комнате, а они ведь не были записаны в жалованье. И я об этом часто вспоминаю". Они обнялись и расцеловались. Говорить Анна Алексеевна не могла, горло перехватило. С четверть часа, по ее словам, они плакали и молчали. Потом Гиляровский начал распаковывать корзины и свертки, и на столе появились всякие закуски, пасха, кулич, вино, запас сахара, свечей и кофе, даже любимый Бренко мармелад не забыл старый друг...

Но вскоре опять обступили и выбили из колеи семейные беды. Сестра привезла назад больного сына. Левенсон писал отчаянные письма, а при коротких встречах переходил на крик, обвиняя ее во всех своих бедах. Отвечать и оправдываться было бессмысленно. Да и что она могла сказать?

Постепенно Левенсон запутывался все больше. Кроме жены, сыновей, Ольги он содержал мать, двух сестер, племянницу, еще кого-то - всего человек десять, в основном очень старых или очень больных. Всем надо было посылать; он под огромные проценты занимал деньги, чтобы отдать одни долги, делал другие, еще более кабальные, делил имущество, срывался и все чаще говорил о самоубийстве. "Эта мысль сделалась моим кошмаром",- писала Бренко.

Однажды встретив драматурга П. М. Невежина, с которым была дружна с юности, она рассказала ему о своей беде. Вскоре появилась и с успехом пошла на сценах различных театров его пьеса "Вторая молодость", в которой сразу узнали жизненные события, прямо говорили, что это "история бедной Бренки", и даже выражали Анне Алексеевне сочувствие. Эта в целом довольно посредственная мелодрама интересна прежде всего оценками людей и фактов, которые дает близко знавший семью Невежин.

В конце 1887 года "Вторая молодость" с успехом шла в Александрийском театре. Стрепетова прекрасно играла жену, Писарев - мужа. В конце пьесы, писала газета, в зрительном зале "забелели платки", раздались истерические рыдания на всю залу и шум стульев передвигаемых, чтоб дать возможность вывести рыдающих женщин. Пьесой зачитывались. Факты сверяли. Образы сопоставляли. Левенсон вызвал Невежина на дуэль. С трудом удалось Анне Алексеевне ее предотвратить. Левенсон отказал Невежину от дома, давнему знакомству был положен конец.

Спустя много лет в воспоминаниях о Невежине, опубликованных в журнале "Театр" за 1916 год, Бренко написала: "Наша семья была удивительно ярко и правдиво выведена в этой пьесе".

Но ни один автор, решивший преподнести своим читателям мораль в чистом виде и наказать зло во всех его проявлениях, не мог бы расставить все по своим местам точнее, чем это сделала жизнь, трагически завершившая эту семейную историю. Через полтора года после развода Бренко получила из Москвы телеграмму: "Тетя, приезжайте немедленно, иначе будет поздно. Ольга Левенсон". Пришлось сразу выехать. При встрече Ольга, потерявшая прежнюю уверенность, заплакала, стала перед Анной Алексеевной на колени и, умоляя простить ее, рассказала следующее: она взяла к себе из института сестру Марусю и Левенсон вместе с ней ушел из дому. Через несколько лет Маруся умерла, оставив незаконнорожденную дочь. Ольге пришлось взять девочку к себе. Левенсон был почти невменяем, запутал свои дела, попал под суд, и когда, спустя три месяца после смерти Маруси, ему объявили об аресте, он здесь же, в комнате следователя, отравился стрихнином. Спасти его не удалось. Было это 19 февраля 1892 года.

Так завершилась драма, на всех этапах которой Бренко сумела остаться человеком; ведь именно к ней в трудную минуту обращались за помощью жестоко обидевшие ее люди. Левенсон погиб, оба сына вызывали тревогу, даже младший. Последний год он жил у отца, попал под его влияние, был неуравновешен и неустойчив, начал играть на скачках.

На похоронах Левенсона Гиляровский сказал: "Анна Алексеевна, заботьтесь об одном Жозе, о Володе не думайте, я берусь из него воспитать честного человека, позвольте ему быть на моем попечении". Гиляровский сдержал слово. Его воспитанник, ставший и близким другом, окончил Московский университет. Однажды на суде добился полного оправдания рабочих, которым за политическую деятельность грозила каторга. Рассказав об этом в статье, Гиляровский не упомянул только о своей роли в судьбе Владимира. К сожалению, тот умер совсем молодым.

Между тем состояние старшего сына, Жози, становилось все хуже. Анне Алексеевне давно предлагали отдать его в больницу, она сопротивлялась, сколько могла, нанимала медицинских сестер и санитаров, боялась соседей, скрывала припадки, перевозила сына из Петербурга в Москву, потом во Владимир, держала его то у сестры, то у себя, снимая квартиры подальше от чужих глаз. Пока мать была на ногах, сыну ничего не грозило, но и этому пришел конец. В рассказе "Забытые" Бренко описала события, последовавшие за смертью Левенсона. В ее творчестве все так или иначе связано с жизнью, но если в пьесах надо проводить параллели или догадываться об аналогиях, то в этом единственном ее рассказе - все о себе, о своем несчастном сыне. Каждая строчка в этом продиктованном отчаянием рассказе пронизана болью не только за своего сына, но и за воплотившуюся в судьбах несчастных больных "картину общечеловеческого горя и страданий".

В газетах, пишет Бренко, появилось сообщение о самоубийстве. Прочитали, посудачили, но вскоре забыли о нем. Жена погибшего тяжело заболела, деньги забрали кредиторы, сына родственница отвезла в дом умалишенных. Едва оправившись от болезни, бедная женщина поехала навестить сына, которого не видела три месяца. На грязном дворе дощатые сараи, в них больные. У одного барака невообразимый дикий гул - там буйные. За решетчатыми окнами в ряд семьдесят пять кроватей, больные хохочут, визжат, ревут, избивают друг друга. В других условиях многие из них могли бы поправиться, но здесь у них не было никакой надежды: "Они забыты, бесправны, их за людей не считают,- пишет Бренко.- Их жизнь хуже, чем жизнь животных, их жизнь страшный укор и позор для современной цивилизации".

Следующие годы Бренко перебивается случайными заработками, иногда берет учеников, поглощенная бедами, нуждой, болезнью сына, почти полностью отдается семейным делам. "Тяжелое то было время... Я положительно не знала, на что решиться, что начать делать, куда преклонить голову". В Москве и Петербурге, где знакомые на каждом шагу, становится невмоготу. Хочется уехать подальше, где ее никто не знает, где можно не отвечать на вопросы, не встречать сочувствующих, любопытных взглядов. Случайно Анна Алексеевна слышит разговор о том, что в Киеве 10 августа ожидается праздник Антония Печерского. Куда отправиться, ей, в сущности, все равно, а в "колыбели просвещения Руси", по ее словам, побывать хотелось давно. Не сомневаясь больше, Анна Алексеевна покупает билет. В Киеве снимает на Софийской улице комнату за восемнадцать рублей; чтобы как-то жить, берет учеников, а вскоре открывает "курсы сценического искусства, правильной дикции и декламации". Все курсы помещаются в ее одной комнате, но занятия идут регулярно. Бренко относится к делу очень серьезно, пишет программу и требует от всех, кто приходит учиться, точного ее выполнения. Известный актер Г. М. Ярон рассказывал, что вскоре в одном из театров была поставлена пьеса, в которой играли ученики и ученицы Бренко, а еще через несколько месяцев в другом театре начали идти поставленные ею спектакли.

Ученики, которых она обучала дикции и актерскому мастерству, делали успехи, что убеждало в реальной пользе ее педагогики. Впечатления от уроков складывались в систему. Все чаще она возвращалась к мысли о необходимости театральной школы, которая давала бы не только практические навыки, но и глубокие знания в смежных областях и общую театральную культуру. Но получить разрешение на школу, а тем более на преподавание в ней серьезных предметов в Киеве было невозможно. Открыть драматическую школу можно было только через Министерство внутренних дел, а что и как будет преподаваться, определяло Министерство народного просвещения.

Идея захватывала Анну Алексеевну все сильнее, туманные сначала планы приобретали все более четкие очертания. Одновременно созрело решение вернуться в Петербург. Завершив киевские дела, Бренко собирается в дорогу. В первой же петербургской инстанции узнав, что в школе можно давать только профессиональную подготовку, она на ходу меняет решение. Нет, не школа ей нужна, а драматическая консерватория, где есть пр